— Повтори.
— Да зачем, княже, ну что ты… — тот сразу отступил, пятясь назад. — Слово сказано без злобы, клянусь.
Кира осталась на месте, не шелохнувшись. Лишь тихо, под столом, коснулась ладонью руки Владимира — быстрое, почти невидимое движение, больше ощущение, чем жест. Владимир замер, как по команде, не взглянув в её сторону, но дыхание его стало резким, прерывистым, словно сдерживало что-то, готовое вырваться наружу.
Она медленно повернулась к боярину. На миг в зале стало необычно тихо — гул стих, смех растворился, только потрескивал где-то вдалеке очаг. Кира смотрела прямо, не мигая, и молчание вдруг стало ощутимым, тягучим, словно натянутая тетива, которую вот-вот отпустят.
Боярин, сперва упрямо выдержав её взгляд, через несколько секунд вдруг дрогнул — что-то мелькнуло в глазах, и он отвёл их в сторону, потупился, будто старался спрятаться за кружкой.
— Я же… — пробормотал он, голос его стал тише, ломким, — Без обиды, княгиня. Это… шутка…
Кира не отвела взгляда. Лицо её осталось спокойным, но в глазах не было ни тени улыбки, ни раздражения — только холодная, жёсткая внимательность, как будто она разглядывала не столько его самого, сколько пустое место, где он мог бы уже не быть.
Боярин закашлялся, неловко сглотнул, торопливо опустил кубок на стол, избегая её взгляда. В зале повисла тяжёлая, липкая тишина.
— Ладно, не серчай, княгиня. Бывает, язык…
— Бывает, — тихо сказала Кира.
И снова наступила тишина. Только уголь в жаровне щёлкнул.
— Садись, — сказал Владимир, не глядя на боярина. — И не открывай рта, пока пьёшь за чужим столом.
— Так оно и верно, — пробормотал кто-то сбоку. — Не в своём доме.
— В моём доме, — отрезал Владимир. — А в моём доме княгиню не трогают.
Кира отняла руку. Он сел, но плечи его оставались напряжёнными, словно перед ударом.
— Пусть едят, — сказала она тихо, почти не разжимая губ. — Не смотри на них.
— Они смеются, — прошептал он.
— Пусть.
— Это меня бесит.
— Именно поэтому они и смеются.
Он сжал кулак.
— Думаешь, я не вижу, как они злятся, что я сижу здесь, а не мой отец?
— Пусть злятся. Это значит, что они живы.
Он покосился на неё.
— А ты… как ты это делаешь?
— Что?
— Смотришь так. Он чуть не упал со скамьи.
Кира чуть улыбнулась — не ртом, а глазами.
— Просто не боюсь смотреть.
— Ты вообще ничего не боишься, — сказал он. — А я…
— Ты живой. Это сложнее.
Он хмыкнул, снова поднёс кубок к губам.
— Тогда пью за то, чтобы хоть раз быть таким спокойным, как ты.
— Не пей за это. Я спокойная не потому, что хочу.
— А почему?
— Потому что нельзя быть другой.
Он коротко кивнул. За столом снова зашумели, кто-то затянул песню, кто-то валился на бок, звенели блюда.
— Княже! — крикнул купец из дальнего угла. — Тост! За твою мать, за ту, что дала тебе горячую кровь и силу!
Кира заметила, как Владимир напрягся.
— А, — добавил купец, ухмыляясь, — не по роду, говорят, она… но по духу крепка!
Несколько человек усмехнулись. Владимир не ответил. Поднял кубок.
— Да, — сказал он спокойно. — Я сын рабыни. И горжусь этим.
Шум мгновенно стих. Он отпил, затем посмотрел прямо на купца.
— Моя мать сильнее ваших. Потому что жила без золота и без защиты.
Кто-то кашлянул, кто-то глухо хмыкнул. Никто больше не засмеялся. Кира чуть склонила голову.
— Вот теперь правильно, — шепнула она.
Он улыбнулся ей краешком губ.
— Учусь у тебя.
— Не учись. Просто помни.
Песни начались вдруг, как по команде — кто‑то неуверенно затянул, остальные подхватили, будто желая заглушить остатки напряжения, разогнать тяжёлую тишину. Голоса были сдавленными, нестройными; люди смотрели в сторону, избегая встречаться взглядом ни с Кирой, ни с Владимиром. За столами говорили теперь вполголоса, каждое слово звучало осторожно, как будто зналось — шаг влево, шаг вправо, и всё снова оборвётся.
Время тянулось; зал постепенно начал пустеть. Один за другим уходили гости, кто‑то, спотыкаясь, добирался до дверей, кто‑то оставался дремать на лавке, уронив голову на локти. Когда столы опустели почти наполовину, Кира встала — тихо, не привлекая внимания, плавно, будто уходила в другой мир. Владимир поднялся следом, шагнул за ней, даже не глянув на остальных.
В сенях стоял холод — воздух был густой, свежий, пах дымом, свежим снегом и чем‑то острым, ночным. Тишина здесь казалась чище, чем в зале: слышно было, как где‑то под потолком потрескивает тонкая лучина, как шорохом садится пепел на доски.
Владимир задержался, провёл рукой по стене, затем негромко, почти шёпотом, сказал:
— Ты видела, как они потом себя вели? Ни один не поднял глаз.
— Видела.
— Думаешь, они боятся?
— Думаю, они начали уважать. А бояться начнут позже.
Он усмехнулся, обнял её за плечи.
— Ты была словно… — он запнулся, подбирая слово, — словно лёд. И это спасло.
— Лёд — это не оружие. Это броня.
— Хорошая броня.
— Пока не треснет.
Он посмотрел на неё.
— Она не треснет, — сказал он уверенно. — Я не дам.
Кира ничего не ответила. Из зала доносились голоса:
— Видели? Глянула — и тот побледнел!
— Говорят, княгиню тронешь — князь голову снимет…
— А может, и без него снимет.
Они оба это слышали. Владимир усмехнулся, глядя в пол.
— Слышишь? Уже сочиняют сказания.
— Пусть. Это полезнее молитв.
Он кивнул, чуть сжал её руку.
— Знаешь, сегодня я понял, почему тебя боятся.
— Почему?
— Потому что ты не врёшь.
Она посмотрела на него — устало, но спокойно.
— А ты — потому что научился не оправдываться.
Кира прошла вперёд, в тёмный коридор, где потолок казался ниже, а стены были чёрные от сажи и блестели тусклым светом, отражая отсветы из зала. Воздух был тяжёлый — тянуло горечью от костра, и вместе с этим по-прежнему вился знакомый аромат сушёных трав, пряный, тревожный. Она шла ровно, не оборачиваясь, с той же спокойной уверенностью, будто всё, что нужно, уже сказано, и теперь осталась только тишина между шагами.
Владимир остался на пороге — на мгновение задержался, словно не решаясь разорвать это расстояние, глядел ей вслед, пока её силуэт не растворился в полутьме. На его лице отразилось что-то упрямое, усталое, но больше — облегчение, смешанное с вызовом.
Он тихо произнёс, глядя вперёд, в пустой, сужающийся коридор:
— Пусть шепчут. Теперь пусть шепчут.
И шагнул следом, не замедлив шага, исчезая в темноте коридора, где в воздухе по-прежнему витали сажа, трава и предчувствие грядущей ночи.
Светлица утонула в почти полной темноте. Лучина дотлевала на стене, её слабый свет разрывал сумрак лишь короткими рыжими вспышками, в которых плясали тени. В каждом шорохе слышалось нечто вязкое — будто воздух ещё не избавился от послевкусия пира, тяжёлого, липкого, пропитанного мёдом и дымом, напоминая о громких голосах и густых напитках.
Кира сидела у окна, поджав под себя босые ноги; холодная рама впивалась в спину, а на пальце поблёскивало медное кольцо — оно вспыхивало едва заметными бликами от умирающей лучины. За стенами, далеко внизу, на другой стороне реки, ещё догорали костры: стража у ворот напевала что-то пьяное, доносились отдельные крики, короткие, урывистые, будто эхо уходящего дня.
Дверь тихо приоткрылась, словно кто-то боялся потревожить тишину.
— Ты не спишь? — голос Владимира был хриплым, с примесью усталости, будто ночь выжала из него все силы.
— Нет.
Он шагнул внутрь, аккуратно закрыл за собой дверь. В руках держал кувшин с водой, пальцы обхватили горлышко крепко, будто тащил нечто тяжёлое.
— Все разошлись. Даже тот, краснолицый, — с трудом вспомнил он, — проспался, подошёл, просил прощения.
— Я слышала.
Владимир поставил кувшин на стол, сел напротив, не сокращая расстояния. Некоторое время смотрел в сторону, потом наконец сказал, медленно, с нажимом:
