По всей комнате разливался запах свежего хлеба, едва вынутого из печи, смешанный с медовой сладостью, которая струилась из открытого кувшина на столе. Где‑то в тени, за грубыми срубами стен, упрямо держался привкус сырости, и в этом переплетении ароматов ощущалась такая жизнь, которую можно было принять за вечную, если бы не бесконечная тревога в каждом углу.
Кира сидела на лавке у самого очага. Прялка была придвинута вплотную, чтобы не тянуться лишний раз. Лён легко скользил между её пальцами — тугой, немного шершавый; нить ложилась ровно, выходила почти сама по себе, если сохранять ритм и одинаковое натяжение. В этом равномерном движении, в тугой тяжести льна и тихом скрипе прялки был свой порядок, который позволял ей не думать о том, что беспокоило сильнее всего. Но мысли, как ни старайся, возвращались снова — обрывками, тенями, в каждом медленном обороте веретена.
Вдруг снаружи, прямо под окном, что‑то резко стукнуло: то ли толстая ветка ударилась о стену, то ли кто‑то задел ведро, оставленное у порога. За этим послышался плеск — короткий, звонкий, как будто в воду упала льдина или тяжёлая доска, и ударилась о борт ладьи у самой пристани.
Кира замерла, задержала движение, вслушиваясь. Несколько секунд стояла тишина, только тёплый хлебный дух становился гуще. Тогда она вернулась к прялке, медленно и упрямо повела нить дальше, будто заставляя себя жить по старому, привычному ритму.
В этот момент дверь светлицы отворилась — не резко, без суеты. Сначала створку только слегка подтолкнули, словно не решаясь войти, потом, после короткой паузы, её открыли шире, и в проёме появилась фигура.
— Ты опять здесь одна? — голос Владимира был низким, усталым, без злости, но тяжёлым, как после долгого дня, когда говорить уже трудно.
Он вошёл, не снимая сапог, и это было заметно по грязи на подоле и по тому, как он сразу поставил ногу шире, чтобы не поскользнуться на шкурах.
— Я не одна. Очаг со мной.
— Угу… — он усмехнулся одним углом рта, но быстро. — Очаг хотя бы не спорит.
Он подошёл ближе, постоял, не решаясь сразу сесть, словно не знал, куда деть руки.
— Ты ел? — спросила Кира.
— Ел. — Он помолчал, затем честно добавил: — Не помню, что именно. Там было шумно.
— На дворе?
— И на дворе, и в людской. Добрыня с кем-то ругался. Варяги опять не поделили что-то.
Кира кивнула и снова подтянула нить, чтобы она не провисала.
— Сядь. Ты стоишь, как в карауле.
— А я и есть в карауле, — пробормотал он и всё-таки сел на пол у очага, ближе к её ногам, вытянул руки к теплу и сразу опустил голову, словно шея больше не держала.
Кира не торопилась. Она положила веретено на колени, чтобы оно не укатилось, и только затем протянула руку и коснулась его волос — осторожно, не гладя сразу, а словно проверяя: не мокрые ли, не холодные ли.
— Ты дождь ловил? — спросила она.
— Ветер ловил. А дождь сам меня нашёл.
Он помолчал, затем, не поднимая головы, глухо сказал:
— Они сегодня обращались со мной как с собакой. Как будто я не князь.
— На вече?
— Да, на вече, — он резко вдохнул и выдохнул. — Я говорю, что будет порядок. А они в ответ: «Порядок? Ты нам про порядок? Ты кто вообще?» И смеются. Прямо в лицо смеются.
Кира провела пальцами по его затылку — медленно, ровно, чтобы он не дёрнулся.
— Они смеются не из-за порядка, — сказала она. — Они смеются, потому что видят, где тебя легче зацепить.
— Я знаю, где, — он поднял голову, посмотрел на неё снизу, глаза были красноватыми от усталости. — Они опять сказали это слово.
— Какое слово?
— Ну… это, — он сжал зубы. — «Робичич».
Кира не отвела взгляд.
— И что ты сделал?
— Хотел… — он мотнул головой, — хотел одному врезать по зубам. Прямо там. Добрыня перехватил мою руку. Сказал: «Не здесь». А мне… мне не «не здесь» хочется. Мне хочется, чтобы они заткнулись.
Кира кивнула, словно это было ожидаемо.
— Они и ждут, что ты сорвёшься, — сказала она. — Им это выгодно. Если ты сорвался, ты для них «чужой», «дикий», «не наш». Они потом будут кричать: «Видели, кого нам прислали».
Он хмыкнул.
— А если я молчу, они тоже кричат.
— Пусть кричат. Молчание — это не слабость, если ты сам его выбираешь.
— Ты говоришь, как Добрыня. — Он снова опустил голову на её колени, но не лёг полностью, лишь упёрся лбом. — А внутри всё равно кипит.
Кира чуть сильнее сжала пальцы в его волосах, не до боли, но так, чтобы он чувствовал её руку.
— Внутри пусть кипит. Снаружи — нет.
— Тебе легко говорить.
— Мне не легко.
Он поднял голову, словно услышал что-то важное.
— Тогда почему ты такая спокойная? Ты ведь тоже слышишь. Они и про тебя говорят.
— Говорят.
— И тебе не противно?
— Противно.
— Тогда почему ты всё время молчишь?
Кира задержала дыхание на секунду, чтобы не ответить резко.
— Потому что, если я начну спорить с каждым, у меня не хватит времени ни лечить, ни жить, — сказала она. — И потому что им не нужен мой ответ. Им нужно, чтобы я дернулась, чтобы показать: «Вот она, чужая, истерит».
— Ты не чужая, — резко сказал он, не подумав.
Кира мягко улыбнулась, но быстро, без напускного тепла.
— Для них я чужая. И ты для них тоже чужой. Пока.
Он тихо выругался сквозь зубы.
— «Пока»… Мне это «пока» уже вот здесь сидит, — он ударил себя кулаком по груди, не сильно, словно указывая на место, где копится злость.
Кира наклонилась ближе.
— Слушай меня, — сказала она тихо. — Если снова скажут «сын рабыни», не бросайся на них.
Он напрягся.
— И что мне делать? Стоять и улыбаться?
— Нет. Ответь так, чтобы им стало неловко.
— Как?
Кира чуть повернула голову, словно примеряла слова.
— Скажи: «Да, я сын рабыни». И всё. Не оправдывайся. Не объясняй.
Он моргнул.
— И всё?
— И всё.
— Они же тогда… ещё сильнее начнут.
— Нет. — Кира покачала головой. — Они ждут, что ты будешь рвать горло, доказывать, что ты «не такой». А когда ты сам это говоришь, у них из рук крючок выпадает.
Он помолчал, обдумывая.
— Ты хочешь, чтобы я согласился с ними?
— Я хочу, чтобы ты забрал их слово себе. Тогда оно перестанет тебя ранить.
Владимир хмыкнул, но уже без злости, скорее с сомнением.
— А если они начнут: «Ну и что, раз сын рабыни, то…»?
— Тогда добавь, — сказала Кира и посмотрела прямо. — Скажи: «Да, я сын рабыни. И моя мать была лучше, чем ваши из благородных родов». Только не кричи. Спокойно. Как будто говоришь о погоде.
Он вдруг коротко засмеялся — не весело, а от неожиданности.
— Они же взбеленятся.
— Пусть. Но они не смогут быстро ответить. Им будет стыдно, потому что ты заставишь их говорить о матерях вслух. А они это не любят. Они любят шептать.
Владимир молчал, затем протянул руку и накрыл её ладонь у себя на голове, словно удерживая: «Не убирай».
— Ты это придумала сейчас? — спросил он.
— Нет. Я думала об этом давно, — ответила Кира. — Просто раньше не было смысла говорить.
— Почему?
— Потому что ты бы не услышал.
Он снова хмыкнул и тихо сказал:
— Наверное. Я тогда думал, что если громче кричать, то сильнее выглядишь.
— В Новгороде громче — значит легче ткнуть палкой.
Он вздохнул, словно воздух был кислым, как после тяжёлого мёда.
— Они могут меня выгнать, Кира.
Она не ответила сразу, лишь продолжала гладить его волосы, пока он не повторил тише:
— Могут. Завтра ударят в колокол — и всё. «Пошёл вон». Я ведь не мой отец. Они меня не боятся.
— Они боятся. Просто не так, как тебе хочется.
— А как?
— Они боятся, что ты начнёшь считать их деньги. Боятся, что ты перекроешь им путь к прибыли. Боятся, что ты договоришься с теми, с кем они уже договорились.
Он поднял на неё глаза — внимательные, цепкие, но усталые.
— Ты опять про деньги.
— Потому что здесь всё про деньги.
