— На вече мне кричали не про деньги.
— Кричали. Но внутри у них — деньги.
Он замолчал, затем внезапно спросил:
— Ты сегодня с кем говорила? Из тех, кто к тебе приходит?
Кира не отвела взгляд.
— Приходили.
— Кто?
— Жена посадника. Затем ещё две — одна от купца, другая сестра боярина.
— И что они сказали?
Кира слегка пожала плечом.
— Одна жаловалась на боль в животе. Другая — на кровотечения. Третья — на головные боли, но это было не про голову.
Владимир прищурился.
— А про что?
— Про то, что её муж пьёт и проигрывает. И что варяги кому-то должны. И что кто-то прячет воск.
Он медленно выдохнул.
— Ты это так, между делом, узнаёшь?
— Я задаю вопросы. Они сами говорят. Людям легче говорить, когда думают, что ты их лечишь.
Он помолчал, затем тихо сказал:
— И тебе не противно?
Кира чуть сжала губы.
— Иногда противно. Но если я не буду слушать, другие будут. И используют это против нас.
Он посмотрел на её руку — на кольцо, на пальцы, пахнущие льном и дымом.
— Мы стали как купцы, — сказал он. — Только торгуем не воском.
— Мы стали как выжившие, — ответила Кира. — Купцы хотя бы честно торгуют.
Владимир криво усмехнулся.
— Честно? Ты не видела купцов.
— Я их видела.
— Тогда зачем так говоришь?
— Чтобы ты понял: мы не хуже их. Мы просто учимся.
Он снова опустил голову на её колени, теперь полностью, и лежал так, как ложатся только рядом с теми, кому доверяют всё тело.
— Я сегодня чуть не сорвался, — глухо сказал он в пол. — Мне показалось, что я прямо там возьму меч и… всё. Конец.
— Я знаю.
— Откуда?
— По твоим шагам. Ты вошёл, и у тебя плечи были деревянные. Пальцы белые. Ты так делаешь, когда держишься из последних сил.
Он фыркнул.
— Ты читаешь меня, как свои бересты.
— Я тебя вижу. Этого достаточно.
Он помолчал, затем сказал, совсем тихо, словно стыдясь:
— Я боюсь, что меня прогонят. Как щенка. Без места. Без имени.
Кира не сказала «не прогонят». Она просто провела рукой по его волосам ещё раз, медленно, от макушки к затылку.
— Скажи мне честно, — продолжил он, — если это случится, ты пойдёшь со мной?
— Да.
— Вот так просто?
— Вот так.
— А если тебя… — он замялся, — если тебя здесь будут держать? Против твоей воли?
Кира посмотрела на очаг.
— Тогда я буду делать то, что умею. Искать выход. Но не брошу тебя.
Он резко выдохнул, словно только этого и ждал.
— Я иногда думаю, что слишком сильно на тебя опираюсь.
— Опирайся. Только не дави.
Он тихо засмеялся.
— Ты даже это умеешь сказать так, будто это приказ.
— Это не приказ. Это правило.
— У тебя всё по правилам.
— Потому что без правил здесь тебя съедят.
Владимир приподнялся, сел ближе, почти вплотную к её ногам, и посмотрел ей в лицо, долго, внимательно, словно хотел запомнить.
— Ты устала, — сказал он.
— Устала.
— И всё равно сидишь.
— Потому что, если я лягу, я начну думать сильнее.
— Ты и сейчас думаешь.
— Сейчас я пряду. Это помогает.
Он наклонился и неожиданно ткнулся лбом в её живот — коротко, неловко, почти по-детски.
— Я сегодня… — он выдохнул, — я сегодня, когда орал, вспомнил Киев. Как отец сидел. Как он махнул рукой: «Берите». И всё. Я стоял, словно меня плевком отметили.
Кира положила ладонь ему на затылок.
— Это не уйдёт сразу, — сказала она. — Но ты можешь сделать так, чтобы это перестало быть крючком.
— Тем, что ты сказала?
— Тем, что я сказала. И тем, что ты будешь заниматься делами. Торг, охрана, дороги. Люди любят выгоду больше, чем чистую кровь.
— А честь?
— Честь они вспоминают, когда им выгодно.
Он помолчал, затем вдруг спросил:
— Ты правда меня любишь?
Вопрос прозвучал тихо, почти грубо, словно он боялся сделать его мягким.
Кира посмотрела на него спокойно.
— Да.
— Почему?
— Потому что ты стараешься. Даже когда злишься.
Он усмехнулся.
— Отличная причина.
— Других здесь не дают.
Он кивнул, словно принял её слова.
— А ты меня не боишься?
— Боюсь.
— Чего?
— Что ты захочешь стать таким, как они, чтобы тебя приняли.
Владимир нахмурился.
— Я не хочу быть как они.
— Тогда не пытайся.
Он медленно поднял руку и коснулся её пальцев — не кольца, а кожи рядом, словно проверял, настоящая ли.
— Я сегодня… — начал он и снова замялся, — я сегодня хотел, чтобы ты была рядом там, на вече.
— Там меня бы сожрали глазами.
— А мне было бы проще.
— Я знаю.
— Тогда почему ты не пошла?
Кира ответила честно, без прикрас:
— Потому что я не твой щит для показа. Я твои глаза сбоку. Если я выйду на площадь, я стану мишенью, и все забудут про твою речь. Будут кричать про меня.
Он прищурился.
— Они и так кричат.
— Сейчас — тихо. На площади будет громко.
Владимир коротко кивнул.
— Ладно. Понял.
Он снова сел ниже, почти у её колен, и на секунду замер, словно собирался лечь опять, затем спросил:
— Ты хочешь, чтобы я остался этой ночью?
Кира не вздрогнула, только дыхание стало чуть глубже.
— Ты и так останешься. Двери не закрывай. Слуги любят подслушивать.
Он скривился.
— Псы.
— Здесь все подслушивают. Привыкай.
Он потянулся, снял пояс, бросил его рядом, затем стянул верхнюю одежду, остался в рубахе. Движения были простыми, не театральными, словно усталый человек раздевается, чтобы не мокнуть в поту.
— Я не буду… — внезапно сказал он. — Без твоего разрешения не трону.
Кира кивнула.
— Я знаю.
— Ты знаешь, но я всё равно скажу. Потому что мне важно, чтобы ты это слышала.
Кира на секунду закрыла глаза.
— Я слышу.
Он лёг рядом с лавкой, не на неё — на шкуру у очага, близко, чтобы тепло доставало, и положил голову ей на колени, как раньше, но уже спокойно, без нервных движений.
— Скажи ещё раз, — попросил он, очень тихо. — Про «сын рабыни».
Кира вздохнула и повторила медленно, чтобы он запомнил:
— Когда скажут, не бросайся. Скажи: «Да, я сын рабыни». Пауза. Если полезут дальше, добавь: «И моя мать была лучше, чем ваши из благородных родов».
Он хмыкнул, и в этом звуке впервые за долгое время было что-то живое.
— Они меня убьют глазами.
— Пусть. Глаза — не нож.
— А нож — это нож.
— Поэтому и не кричи. Говори спокойно. Они не любят спокойствие. Оно их злит сильнее.
Владимир пробормотал, словно для себя, повторяя:
— «Да, я сын рабыни»… «Моя мать была лучше»… — и замолчал, будто представил их лица.
Кира, не глядя на вошедшего, снова взялась за прялку — пальцы сжали тёплое, гладкое дерево, и нить тут же пошла ровно, ложась на веретено послушно, почти сама собой. Звук вращения был тихим, размеренным, и в этом бесконечном повторе было что‑то успокаивающее, как дыхание или слабый шум воды за стеной.
Прошло несколько минут. В комнате царила тягучая, полусонная тишина, только очаг потрескивал, да за стеной едва слышно шумела река.
Владимир, тяжело опустившись на лавку, притих, голова его склонилась, плечи обмякли. Лишь спустя время он, всё ещё сонный, едва разлепив губы, сказал:
— Ты меня держишь.
— Держу.
— Не отпускай.
— Не отпущу.
Его дыхание постепенно стало тяжёлым, ровным — сначала он всё ещё ворочался, разминая плечи, будто не мог найти себе места даже в тепле очага, но вскоре затих. Теперь только время от времени слышался короткий, почти детский вздох, да шорох, когда он менял позу, подминая под себя край овечьей шкуры.
Кира продолжала смотреть на угли, в которых ещё теплится последний отсвет дня, слушала глухой плеск воды за окном — Волхов вздыхал, стучался в берег короткими волнами. В дальней части дома иногда скрипела половица, кто-то, должно быть, шагал в темноте, или просто дом напоминал о себе, дышал ночной усталостью.
