В голове у Киры не было больших, громких мыслей, не рождались ни слова о судьбе, ни слова о страхе. Она просто отмечала: он здесь, живой, дыхание его ровное; он не ушёл в княжескую злость, не спрятался за высокими словами, а лёг рядом, так, как ложатся только перед теми, кому по‑настоящему доверяют, перед теми, кого любят.
Она пряла ещё немного, медленно, будто давая себе время. Когда лён закончился, Кира осторожно, стараясь не скрипнуть, положила клубок в ларец, закрыла крышку обеими руками, чтобы не разбудить его случайным звуком.
Так она и сидела у очага, в сумраке, пока угли не потускнели, почти не стали чёрными — только слабое тепло осталось в камнях, только слабый, едва уловимый свет.
Глава 38. Тень над животом
Утро наступило незаметно, растворяя остатки ночи медленно, будто нехотя. Тишина в светлице держалась вязкая, плотная — не та, что бывает после доброго сна, а тревожная, будто сама комната прислушивалась к шагам за стеной. Свет был холодным и тусклым; первые лучи, пробиваясь сквозь узкие оконца, ложились на пыльный пол, на пучки сушёных трав под самым потолком, на полотенца с красной вышивкой вдоль стен. Всё вокруг казалось застывшим, словно утро опасалось потревожить этот хрупкий покой.
Кира стояла у окна, придерживая одной рукой край подола, а другой подпирав локоть, — поза невольная, напряжённая, будто сама не знала, чего ждёт. За дверью слышалось осторожное шуршание: кто‑то переставлял ведро, другой снимал с полки тяжёлый кувшин, и этот обыденный звук в тишине становился почти зловещим, как дыхание чужого.
Потом раздался шёпот — осторожный, глухой, будто те, кто стоял по ту сторону двери, боялись не только разбудить хозяев, но и сами услышать что‑то лишнее в своих собственных словах.
— …всё не понесёт, — прозвучало глухо, женский голос. — Тонкая она. Князь-то силён, а она…
— Помолчи ты, — ответил другой, старший, сиплый голлс. — Стены слышат.
— Да что стены. Все знают. У прошлой тоже живот не держался, — младшая понизила голос, но не до конца. — Говорят, от сглаза. Или от того, что чужая. Не наша.
Пауза повисла густо, как утренний туман над рекой. За стеной коротко, неровно скрипнула дверь соседней комнаты — этот звук отозвался в груди, как чужой, тревожный. Затем снова послышался тот же осторожный, чуть растерянный шёпот, в котором угадывались страх и нетерпение; будто кто-то всё ещё медлил с решением, выбирая — войти или подождать, сказать или промолчать.
Вся светлица будто замерла в этом ожидании, и даже травы под потолком не шелохнулись, а полосы холодного света застыли на полотенцах, словно не желая скользить дальше по комнате.
— Робичья кровь… слабая она. Род не удержит.
Кира не обернулась к двери, стояла всё так же, будто вырезанная из воздуха. Только пальцы, сжимающие подол, стали бледными, суставы выступили резче, словно вся напряжённость утра сосредоточилась в этом простом, привычном движении.
Она долго стояла, не двигаясь, позволяя тишине заполнить всю комнату, пока шаги за стеной не стихли, растворяясь где-то вдалеке. Только тогда Кира выдохнула, голос прозвучал едва слышно — коротко, будто не к другим, а самой себе:
— Марта!
Девушка с веретеном, что сидела у печи, вздрогнула — тонкие плечи дрогнули, пряди волос упали на лоб. Она вскочила резко, с той поспешностью, в которой слышались и испуг, и желание сразу угодить, и, может быть, надежда, что всё — обычное, сегодняшнее утро.
— Да, княгиня?
— Кто это там за дверью шепчется?
— Да никто, — Марта замялась. — Девки, может. Половники.
— Я не про “может”. Я спрашиваю — кто.
— Я слышала, может, Акулина и Настёна, княгиня. Они воду носили.
— Зови Акулину.
Марта метнулась к двери. За ней — приглушённое шуршание, потом нерешительные шаги. Вошла женщина лет тридцати с чем-то в руках — вроде тряпки или щипцов, чтобы не пустыми.
— Княгиня звала?
— Звала.
Акулина остановилась у порога, глядя вниз.
— Что говорили? — спросила Кира.
— Да ничего, княгиня, — сразу, быстро, слишком поспешно. — Про воду только.
— Про воду? — Кира повернулась. — А про то, что “не понесу” — это тоже про воду?
Акулина опустила глаза.
— Я ж… я не со зла. Так, слово сорвалось.
— А про “робичью кровь”?
— Я не… я не хотела…
— Хотела, — голос Киры остался ровным. — Ты же не глупая. Ты знала, что я услышу.
— Нет, княгиня, — Акулина подняла руки. — Перуном клянусь, не думала! Люди ведь говорят, я повторила.
— Люди говорят. А ты — передаёшь?
— Не знала, что грех.
— Не знала, — повторила Кира и посмотрела прямо. — Значит, теперь знаешь.
Акулина сглотнула, потом тихо сказала.
— Простите, княгиня. Я ж за вас переживаю. Не хотела худого.
Кира не ответила сразу. Только смотрела — спокойно, но долго, пока та не опустила взгляд ещё ниже.
— Ладно, — сказала Кира наконец. — Иди. Только, если ещё раз услышишь, как “люди говорят”, — не повторяй. Лучше забудь.
Акулина кивнула, пятясь, вышла. Марта стояла у печи, не поднимая глаз.
— И ты слышала?
— Слышала.
— Почему молчала?
— Боялась.
— Кого?
— Всех.
Кира медленно отвернулась к окну, будто спасаясь от взгляда, от тяжести чужого присутствия. За мутным стеклом Волхов растянулся широкой серой лентой — вода блестела пятнами, как олово, холодная и почти безжизненная. Лёд у самой пристани ломался, медленно, с глухим скрежетом, и большие тёмные глыбы, рваные, неуклюжие, уходили вниз по течению, сталкивались, крутились на месте, исчезали за изгибом берега.
В этом зыбком движении, в тусклом весеннем свете чувствовалось и облегчение, и тревога — как будто сама река не знала, стоит ли радоваться свободе, или бояться того, что скрывается под ледяной водой.
— Ты тоже думаешь, что не понесу? — тихо спросила она.
Марта испуганно подняла голову.
— Нет! Что вы!
— Лгать мне не нужно.
— Я не думаю, княгиня. Я просто… — она запнулась, — я просто вижу, вы бледная. Устаёте.
— Устаю, — сказала Кира. — Потому что работаю. А не потому что “тонкая”.
Марта кивнула, но взгляд опустила снова. Кира подошла ближе к окну.
— Сколько у нас тут женщин в доме?
— Семь, княгиня. Восемь — с Варварой, что у колыбели.
— И все уже знают, да?
— Наверное…
— А кто пустил слух первый?
Марта замялась.
— Говорят, с кухни пошло.
— Кухня. Там старшая кто?
— Пелагея.
— Пелагея, — повторила Кира. — Та, что у Малуши служила раньше?
Марта кивнула.
— Вот и всё ясно.
Она не повышала голоса, но тон был такой, что Марта вздрогнула.
— Скажешь ей: я не гневаюсь. Но если ещё раз слово про меня выйдет из кухни — я пошлю в дружину. Пусть там попробует языком трепать.
Марта кивнула.
— И никому не говори, что я велела, — добавила Кира. — Пусть сами догадаются.
Марта кивнула ещё раз, быстро, почти испуганно, и поспешила к двери. Её шаги затихли сразу за порогом, оставив за собой только лёгкий вздох сквозняка.
В светлице воцарилась та самая тишина, в которой слышно всё — даже то, что обычно не замечаешь. В углу коротко звякнуло веретено о пол, затем кто‑то, не подавая голоса, осторожно поднял его и снова сел на своё место. Звук был одинокий, упрямый, как шёпот прощания.
Кира подошла к лавке и медленно опустилась, не спеша, будто боялась потревожить себя саму. Ладонь легла на живот — привычно, автоматически, словно этот жест был старше всех её решений. Под тонкой тканью — пусто, плоско, и тело словно само решило не помнить больше, не ждать, не держаться за то, что ушло.
За стеной прошли чьи-то шаги — осторожные, неспешные. Дверь скрипнула, еле слышно, и снова послышался тот же шёпот, теперь ещё тише, осторожнее, но всё равно различимый в вязкой тишине светлицы, где каждый звук казался большим, чем есть на самом деле.
— Сказала ей, да? — это, кажется, была Настёна.
