— Княгиня… если бы можно было… ну, уйти отсюда, поехать куда-то.
— Куда? — коротко спросила Кира. — Куда ты поедешь от Малуши? Киев — её, Дорогобуж — её, даже сюда письмо приходит без сбоя.
Варвара тихо спросила.
— А если ребёнок всё-таки будет?
Кира подняла глаза.
— Тогда она скажет, что это её заслуга. Что молилась. Что благословила. Что всё благодаря ей.
— А вы?
— А я промолчу. Как всегда.
Она встала, подошла к очагу, забрала из рук Варвары последнюю бумагу и сама опустила в угли. Пламя подхватило её быстро, хрустнуло, будто ломалась кость.
Запахло чернилами и горячим воском.
— Всё, — сказала Кира. — Больше не будет.
— Пока, — тихо добавила Варвара.
Кира посмотрела на неё.
— Что — “пока”?
— Ну… пока не напишет снова.
— Не напишет, — сказала Кира. — А если напишет — письмо не дойдёт.
Она взяла с полки нож, срезала сургуч с нового ларца и опустила туда пепел.
— Пусть будет там, — сказала. — Под платьями. Пусть молчит.
Из-за двери донёсся стук — два раза, потом пауза.
— Князь идёт, — сказала Варвара.
Кира не ответила. Она сидела, глядя на пепел, как будто ждала, что тот остынет и остынет вместе с ней.
— Варвара, — сказала она наконец. — Если спросят, кто писал, скажи: не помнишь. Пусть думают, что письмо пропало.
— А если он спросит прямо?
— Скажи правду. Что было письмо. Что я прочла. И что ничего там не было.
— А если князь узнает, что сожгли?
Кира подняла глаза.
— Тогда скажи, что я не хотела держать яд в доме.
Варвара тихо выдохнула, поклонилась и вышла.
Кира осталась одна. В воздухе висел горький запах горелых чернил. Она положила ладонь на колени, туда, где ещё недавно лежало письмо.
«Она всё равно напишет снова, — подумала Кира. — Пока не получит ответ. Любой».
Но бумага уже догорела, и пепел рассыпался, как сахар на доске.
Гул в зале стоял такой, будто сам воздух напился вместе с людьми: шум заглушал все остальные звуки, сливал сотню голосов в вязкую, тягучую как мёд, кашу. Где‑то в центре столов гремели кубки, звенели ложки, слышался мокрый чавкающий смех, в котором не было ни радости, ни облегчения, только усталость да злость, тщательно спрятанная под густой бравадой. В воздухе висел запах тушёной оленины, густой пар поднимался от жирных блюд, от тяжёлых кувшинов с мёдом, от сала, которое капало прямо на доски.
Кира стояла сбоку, у второй лавки, ни разу не присев, держась в стороне, будто не хотела быть замеченной. В свете лучин лицо её терялось в полумраке, но глаза смотрели остро, ни на миг не теряя ни одной детали.
Бояре к этому часу уже успели выпить немало — щеки у них пылали густым, болезненным румянцем, глаза стеклились, а усы блестели от жира и пролитого меда. Кто‑то громко хвастался, как зимой завалил медведя: голос его срывался, смешки были нервными, никто не слушал до конца. Другой, в углу, уже клевал носом, едва не свалившись на стол, и только скрип лавки да короткий смешок выдавали его присутствие.
Владимир сидел во главе стола, спина его была прямой, как стрела, а плечи — напряжёнными, будто выточенными из камня. Он не улыбался, не поддерживал разговора, но смотрел внимательно, оценивающе, будто ждал момента, когда этот шум стихнет и останется только он — и все, кто сидел перед ним.
— Эй, князь, — крикнул кто-то из старших, — не молчишь ли слишком? Мёд остынет от твоего молчания.
— Не остынет, — ответил Владимир коротко. — Пусть пьёт тот, кому жарко.
— Да ты уж заговори, — встрял другой, румяный, с цепью на шее. — У нас тут пир, а не погреб.
— Пусть княгиня скажет слово, — выкрикнул кто-то с конца. — Молодая, а молчит, как вдова!
Кто-то хохотнул. Кира медленно повернула голову.
— У вас, вижу, у всех язык быстрее головы, — сказала она ровно. — Может, и за вас слово скажу?
— О! — кто-то хлопнул ладонью по столу. — Вот это княгиня! Отвечает!
— Не сердись, княгиня, — сказал тот с цепью, подмигивая. — Мы ж по-доброму. Людям интересно. Род твой в Новгороде теперь сидит, а наследника всё нет.
— Интересно — спрашивайте, — ответила Кира. — Только подумайте, выдержите ли ответ.
— Да мы люди простые, — сказал он, усмехаясь. — Нам всё можно. Вот я спрошу прямо: когда порадуешь князя сыном, а?
За столом на секунду стало тише.
— Сыном, говоришь, — повторила Кира. — А если дочь будет — ты, боярин, тоже порадуешься? Или крикнешь, что зря старалась?
— Ну, — тот смутился, засмеялся грубо. — Князь-то, поди, не против и дочери, но сын — дело.
— А если Бог решит иначе? — сказала она спокойно. — Ты его спросишь, почему не слушает бояр?
За спиной кто-то прыснул от смеха. Владимир резко поставил кубок на стол.
— Хватит, — сказал он. — Беседа у нас, вижу, пошла к чёрту.
— Да ладно тебе, князь, — вставил другой, с седыми усами. — Что ты, не мужик, что ли? Все мы ждём, пока род пойдёт. Это ж радость. Не обидно.
— Мне не обидно, — сказал Владимир, глядя в стол. — Ей — может.
Кира не отводила взгляда от говорившего.
— Вы много ждёте, бояре, — сказала она. — Только вот не вы потом умираете в родах.
— Ох, — хмыкнул кто-то. — Не к добру ты, княгиня, такие слова. На пиру — про смерть.
— А кто тему завёл — про рождение, — спокойно ответила она. — Это ведь две стороны одного дела.
Смех раздался неровный, натянутый.
— Ты, вижу, учёная, — сказал старый купец, подливая себе. — Всё про счёт и разум. А нам — простым — дети нужны. Не умные речи.
— Дети бывают разные, — ответила она. — Бывает, вырастут — и отца продадут. Бывает, с матерью не разговаривают. А бывает, не рождаются вовсе. Это не счёт, боярин. Это жизнь.
Кто-то у стола кашлянул, кто-то хмыкнул. Владимир поднял взгляд. Глаза у него были холодные.
— Пейте, — сказал он. — Или уходите.
— Да чего ты, князь, — попытался сгладить тот с цепью. — Мы ж без злобы. Народ волнуется. Род должен крепнуть.
— Род крепнет, когда язык держат, — сказал Владимир. — А не когда бабы считают чужие месяцы.
За столом кто-то прыснул, но быстро осёкся.
— Эй, не кипятись, — сказал боярин помоложе. — Мы ж за дело. Все же хотят, чтобы князь был с наследником, а не с… — он махнул рукой в сторону Киры, — с женщиной, что всё молчит и глядит, как судья.
— Лучше быть судьёй, чем клоуном, — сказала Кира.
За столом на секунду раздалось:
«О-о-о…» — вытянуто, с хмельной радостью.
Боярин покраснел.
— Ты смотри, какая острая! — сказал он. — Наша княгиня — не жена, а меч.
— Мечи у нас в оружейной, — отрезала Кира. — А я говорю, чтобы слушали.
— Да кто тебя не слушает, — усмехнулся кто-то. — Мы ж все тут ради князя.
— Ради князя? — тихо спросила она. — Или ради его места?
Кто-то кашлянул. Владимир посмотрел в сторону.
— Кира, — сказал он тихо, но в голосе звенело. — Хватит.
— Пусть, — сказал старый купец. — Пусть говорит. Слово ж не камень.
— Камень бывает тяжёлым, — ответила Кира. — Если бросить метко.
Кто-то засмеялся громко, пьяно.
— Да у тебя, княгиня, язык, как нож! — сказал боярин, наливая снова. — Сразу видно — не наша. Киевская кровь, не новгородская.
— И что? — спросила она. — Кровь — не вода. Течёт туда, где её не ждут.
— Да уж видно, — буркнул кто-то. — Князь-то с ней, а не с нашими.
— Потому что ваши — болтают, — сказала Кира.
— А ты, вижу, не болтаешь, а жалишь, — вставил другой.
Владимир ударил кулаком по столу — кубок перевернулся, мёд разлился, запах ударил сладостью.
— Всё, — сказал он. — Пир окончен.
— Князь… — начал кто-то.
— Сказал — всё.
Гул стих. Кто-то неловко отодвинул скамью, кто-то замер. Кира стояла всё там же, не шелохнувшись.
— Пусть дослушают, — сказала она. — Раз начали, пусть дослушают.
Владимир посмотрел на неё, но не остановил.
