— Вы спрашивали, когда будет наследник, — сказала Кира. — Когда Бог даст — тогда будет. И когда даст — я вам не скажу. Пусть сами узнаете. По лицам вашим видно будет.
Несколько человек хмыкнули, но никто не засмеялся.
— И ещё, — добавила она, глядя на старшего. — Следующий, кто спросит про моё тело, будет говорить с Владимиром не за столом, а в яме.
Владимир медленно кивнул.
— Слышали, — сказал он тихо. — Она сказала. Я подтверждаю.
Тишина повисла. Пахло мёдом, потом и дымом. Кира повернулась к выходу.
— Варвара, — сказала она тихо. — Иди за мной.
Варвара поднялась из-за стены, как тень, и пошла следом. Когда дверь закрылась, в зале кто-то тихо сказал:
— Ну и стерва.
— Осторожней, — ответил другой. — Такие потом в памяти остаются.
— Долго ли? — спросил третий.
— Долго, — сказал седой. — У таких память — как ледяная вода. Не забывает.
Владимир поднял кубок, не глядя на них.
— Пейте, — сказал он. — За молчание.
И выпил до дна.
Она сидела на лавке, сутулившись, рубаха смялась и сбилась к боку, по белой ткани расползалось тёмное пятно крови — медленное, тяжелое, вязкое. В животе тянуло, ныло — будто кто-то внутри медленно, нарочно царапал острым гвоздём, не давая вздохнуть до конца. Лицо побледнело, губы были стянуты, взгляд цеплялся за пятно света на стене, чтобы не думать о боли.
В углу чадила лучина — огонь слабо трепетал, бросал на стены золотистые полосы, а запах горелого воска смешивался с тяжёлым, железным, почти ржавым запахом крови. Воздух был густой, спертый, наполненный тревогой, — казалось, что даже стены дрожат от напряжения.
Кира держала ладонь на животе — пальцы холодные, тонкие, не находящие себе места. На полу возле ног валялась грязная тряпка, вода в тазу мутнела, темнела, уходила в густой красноватый оттенок. Где-то за окном Волхов глухо шумел, стучал о берега — этот звук был далёким, будто кто-то говорил из-под воды, голос терялся и дробился, и невозможно было разобрать ни одного слова.
— Кира… — голос за дверью был сонный, усталый. — Ты не спишь?
Она не ответила.
Дверь скрипнула, вошёл Владимир, босой, с растрёпанными волосами, в одной рубахе. Зажмурился от света лучины, потом посмотрел на неё.
— Что случилось? — шагнул он ближе. — Опять?
Она кивнула.
Он остановился, глянул на таз, на ткань под ней. Лицо у него стало закрытым, будто камень.
— Сильно?
— Как всегда.
— Может, звать кого? Варвару, лекарку?
— Не надо. Уже всё.
Он подошёл ближе, присел рядом, глядя в огонь.
— Опять, — сказал он тихо. — Каждый раз жду, и каждый раз — опять.
Она молчала.
— Я думал… — он потёр шею. — Может, на этот раз. Ты сама говорила, что задержка была.
— Да, была.
— И что?
— И ничего.
— Может, это знак, — сказал он. — Может, не время.
— Может, — сказала она.
Он посмотрел на неё сбоку.
— Ты не плачешь?
— Нет.
— А выглядишь… — он замолчал. — Усталая ты.
Она усмехнулась.
— Усталая — это мягко сказано.
Он потянулся, осторожно коснулся её плеча.
— Ты… не злись, но я всё думаю… может, надо что-то сделать. Травы, заговоры, кто-то ведь знает, как помочь.
— Не надо, — резко сказала она.
— Почему? — удивился он. — Люди же…
— Люди умирают, — перебила она. — От трав, от родов, от всего этого.
— Ну, не все.
— Хочешь, я скажу тебе цифры?
Он нахмурился.
— Какие цифры?
— Треть, Владимир. Каждая третья умирает при родах. Если не сама, то ребёнок. Без разницы, кто первый.
— Откуда ты…
— Просто знаю.
Он долго молчал.
— А если не будешь пытаться, что скажут? — наконец произнёс. — Бояре ждут. Мать пишет. Все шепчут.
— Пусть шепчут, — сказала Кира.
— Кира…
— Что?
— Ты не понимаешь. Если ребёнка не будет — они скажут, что ты бесплодна. А потом — что ты мне не пара.
— Они уже говорят.
Он помолчал, потом тяжело выдохнул.
— Ну, пусть говорят.
Она посмотрела на него.
— Не “пусть”. Это твой род. Это твоя сила. А я… я просто между ними и тобой.
— Ты не между, — сказал он. — Ты со мной.
— Пока не родила.
Он резко повернулся к ней.
— Хватит.
— Что хватит? Я просто говорю, как есть.
— Как будто ты сама хочешь этого меньше всех.
— Я не хочу, — тихо сказала она.
Он замер.
— Что?
— Я не хочу детей.
Он моргнул, будто не понял.
— Как — не хочешь?
— Так. Не хочу. Не хочу умирать, Владимир.
— Никто не говорит, что умрёшь.
— Здесь все умирают.
— Не все! — с раздражением сказал он. — Ты жива, сильная, не какая-нибудь крестьянка. Тебя будут беречь.
— Беречь? — усмехнулась она. — Знаешь, сколько таких “берегли”? На кладбище — целые ряды.
— Хватит говорить так.
— А как? По-твоему, я должна радоваться, что снова кровь пошла? Или надеяться, что в следующий раз я не выживу?
Он сжал кулаки.
— Не говори глупостей.
— Это не глупости, это реальность.
Он сел ближе, потянулся, положил руку ей на живот.
— Слушай, — сказал он. — Не говори так. У нас всё будет. Вот увидишь.
— Что будет? — спросила она спокойно. — Похороны?
Он опустил руку.
— Не могу с тобой так, — произнёс он глухо. — Ты будто специально…
— Я просто устала бояться, — перебила она. — Каждый месяц одно и то же. Жду — и боюсь. И когда кровь идёт, мне не больно. Мне просто стыдно. Потому что ты смотришь вот так.
Он отвернулся.
— Не смотри так, — тихо добавила она.
— А как мне? — спросил он. — Как будто ничего?
— Да. Именно так.
Он горько усмехнулся.
— Ты странная. Все женщины молятся о ребёнке, а ты…
— А я молюсь, чтобы не умереть.
Он ничего не ответил. Пламя трепетало, пахло дымом и железом.
— Может, усыновим, — выдала она вдруг. — Возьмём кого-то. Мальчика. Или девочку.
— Что?
— Возьмём. Найдём сироту. Дадим имя, крышу, еду. Будет нашим.
— Это не то, — сказал он.
— Почему “не то”? Кровь? Кровь не делает человека.
— Род — делает.
— Род — тоже умирает, если в нём все мёртвые, — сказала она тихо.
Он молчал долго.
— Тебя не поймут.
— Пусть.
— И меня не поймут.
— Привыкнешь. Не впервой.
Он покачал головой.
— Нет, Кира. Так нельзя. Люди не примут.
— Люди не принимают вообще ничего, пока их не заставишь.
— И ты заставишь?
— Если придётся.
Он посмотрел на неё.
— Ты боишься не смерти, а вины.
Она вздохнула.
— Бояться вины — значит быть живой.
Он провёл рукой по лицу.
— Я не знаю, что с тобой делать.
— Ничего, — сказала она. — Просто побудь.
Он встал, пошёл к двери, потом остановился.
— Всё равно, — сказал он, не глядя, — я верю, что ты родишь.
— А я верю, что останусь жива, — тихо ответила она.
Он вышел. Кира осталась сидеть. На коленях ткань, на ткани пятно — тёмное, как метка.
Она посмотрела на огонь.
«Каждый месяц — как суд, — подумала она. — И каждый раз — оправдали, но на время».
Пламя опустилось, треснуло углём. За окном Волхов шумел — так же ровно, как всегда.
Глава 39. Мысль на льду
Снег под ногами хрустел так, будто под подошвами ломалось тонкое стекло — каждый шаг отзывался коротким, звонким треском. Воздух был плотный, вязкий, серый; тянуло гарью, будто где-то вдалеке жгли костры, а поверх этого стоял сырой, едкий запах рыбы — свежей, только что выловленной из ледяной воды. Кира шла медленно, спускаясь по заснеженной тропе к реке, ступала осторожно, не из страха поскользнуться — просто не хотелось торопиться, не хотелось прогонять эту тишину и чужую, зимнюю ясность.
Позади, на пригорке, возвышался терем — огромный, тёмный, словно приросший к земле. Ставни были покрыты инеем, белёсые узоры сбегали по дереву, делая дом ещё тише, ещё недоступнее. Его силуэт казался особенно чужим на фоне зимнего неба — дом для тех, кто остался ждать.
