— Договорились.
Комната оказалась чистой и простой: две койки у противоположных стен, стол, стул, ставни на окне, выходящем во двор, и медный умывальник в углу. Я бросил мешок на ближнюю койку, проверил запоры на окне, осмотрел стены, пол, потолок. Стандартная процедура, въевшаяся в привычку за столетия ночёвок в незнакомых местах. Скрытых ниш, подслушивающих артефактов и ловушек я ожидал, но ничего подобного не обнаружил.
Тень забрался в угол между койкой и стеной, свернулся клубком, насколько позволяли его размеры, и все три головы одновременно опустились на передние лапы. Центральные янтарные глаза закрылись первыми, боковые продержались ещё секунд десять и тоже сомкнулись. Пёс заслужил отдых. Недели непрерывных переходов по территории, кишащей магическими аномалиями и мутировавшей фауной, измотали даже его.
Леон сел на край койки, расстёгивая ремни перевязи Ледяного Жала, и аккуратно положил катану рядом.
— Что дальше? — спросил он.
— Дальше мы приводим себя в порядок, — я провёл ладонью по подбородку, заросшему жёсткой щетиной. — В этом виде мы годимся разве что для пугания ворон на огородах.
Первый день в столице ушёл на восстановление. Мы нашли портного в соседнем квартале, заказав простую, добротную одежду из плотного льна и мягкой кожи: рубахи, куртки, штаны, сапоги на толстой подошве. Одежда, которая позволяла сойти за наёмников с хорошим послужным списком, зарабатывающих прилично, но не кичащихся этим. Портной, привычный к подобным заказам, подогнал всё за пару часов, пока мы ждали в его мастерской, листая старые каталоги фасонов.
Цирюльника Леон нашёл через два дома от портного. Низенький старик с трясущимися руками, которые, впрочем, замирали намертво, стоило ему взяться за бритву. Я избавился от недельной щетины, привёл волосы в подобие порядка, зачесав пряди назад. Леон проделал то же самое, и из зеркала на нас посмотрели два вполне пристойных наёмника с ухоженными лицами и чистой одеждой.
— Совсем другое дело, — заметил я, оценивая результат в отражении витрины оружейной лавки. — Теперь хотя бы в приличное заведение пустят и не выгонят в первые же минуты.
— Тебя и раньше пускали, — проворчал Леон, одёргивая рукав новой куртки.
— Пускали. Но с таким выражением на лице, будто я пришёл красть ложки.
Вернувшись в трактир, я заказал порцию свежего мяса для Тени — кусок бычьей ноги, от которого пёс оторвал голову только для того, чтобы перехватить поудобнее и продолжить жевать с выражением глубокого удовлетворения на всех трёх мордах.
Остаток дня мы провели в комнате, отдыхая, чистя оружие и восстанавливая силы. Леон дремал на койке, положив Ледяное Жало вдоль тела, и его ровное дыхание говорило о том, что парень научился засыпать быстро, по-солдатски, не тратя время на переходные состояния.
Я сидел за столом, изучая спичечный коробок, полученный от Каэля. Картон размяк от пота и влаги, рисунок потускнел, но название читалось уверенно: «Золотой Якорь».
Стилизованный якорь, обвитый золотой лентой. Рекламная печать, типичная для питейных заведений и игорных домов, раздающих такие коробки посетителям вместе со сдачей. Мелочь, на которую большинство людей не обратит внимания, но единственная ниточка, связывающая мертвого напарника Каэля с конкретным местом в столице.
К вечеру, когда солнце окрасило крыши Таэлора багровым закатным светом, я спустился в общий зал. Трактирщик протирал стойку, расставляя чистые кружки на полку.
— Подскажи мне кое-что, — я присел на табурет у стойки, положив перед собой спичечный коробок и развернув его названием к собеседнику. — «Золотой Якорь». Знаешь такое место?
Трактирщик наклонился, прищурив глаза, прочитал название и выпрямился, кивая.
— Знаю, конечно. Игорный дом в портовом квартале, на берегу. Заведение старое, работает лет пятнадцать, если не больше. Хозяин держит порядок, у него своя охрана, поэтому серьёзных инцидентов там почти не случается. Ходят туда торговцы, моряки, наёмники — все, у кого водятся деньги и чешутся руки.
— Респектабельное место?
Трактирщик покачал головой, подбирая слова.
— Среднее. Для портового квартала — приличное. Туда не стыдно зайти, но и дочку на прогулку не поведёшь. Карты, кости, рулетка, выпивка, девки на втором этаже для тех, кому не повезло за столом, но повезло с кошельком. Обычный набор. Главное, не лезь в долг и не пытайся мухлевать, хозяин за это выбрасывает быстро и больно.
— Как добраться?
— От центральной площади прямо на юго-восток, по Медной улице до спуска к реке. Там свернёшь налево вдоль набережной, пройдёшь мимо складов рыботорговцев и упрёшься в здание с вывеской. Якорь золотой на синем фоне, не перепутаешь. Вечером и ночью они работают, днём закрыты.
Я поблагодарил, убрал коробок во внутренний карман новой куртки и поднялся наверх.
Леон сидел на койке, затачивая лезвие Ледяного Жала бруском, который он носил с собой с первого дня путешествия. Равномерные, длинные движения вдоль режущей кромки, отточенные до автоматизма. Катана блестела в свете масляной лампы, и по её поверхности пробегали мерцающие голубоватые отблески, реагируя на тепло ладони хозяина.
— Нашёл, — сказал я. — Портовый квартал, набережная. Игорный дом, карты, кости, стандартный набор. Идём с наступлением темноты.
Леон кивнул, убирая брусок, и посмотрел на Тень, дремавшего в углу.
— Его берём?
— Оставляем. Трёхголовый пёс размером с телёнка в портовом квартале — это вывеска с надписью «мы те самые путники, которых вы ищете». Пусть отдыхает и сторожит вещи.
Тень, услышав свое имя, приоткрыл один янтарный глаз на центральной голове, убедился, что непосредственной угрозы нет, и закрыл его обратно. Пёс, как всегда, здраво умел расставлять приоритеты.
Мы вышли из «Трёх Перьев» в сгустившихся сумерках, оставив Тень в запертой комнате с недвусмысленным приказом охранять и отдыхать. Серовато-синяя пелена накрыла Таэлор, и сквозь неё проступали огоньки магических фонарей на главных улицах.
Центральная часть города ещё жила полноценной вечерней жизнью: закрывались последние лавки, зажигались огни в тавернах, из распахнутых дверей ресторанов тянуло горячей едой и звоном столовых приборов. Патрули стражи мерно вышагивали по маршрутам, фонари на перекрёстках горели ровно и ярко.
По мере того как мы спускались к портовому кварталу по Медной улице, обстановка менялась. Дома теряли этажи, камень уступал место дереву с глинобитными вставками, а мостовая становилась неровной, с выбоинами и лужами вчерашнего дождя.
Фонари попадались реже, их тусклый свет едва выхватывал из темноты углы зданий и лица встречных прохожих. Народ здесь выглядел иначе: загорелые, обветренные лица речников и грузчиков, жилистые женщины с тяжёлыми корзинами, группки подвыпивших наёмников, бредущих из одного кабака в другой.
Над набережной висела смесь запахов речной воды, рыбы и просмоленных канатов.
Леон держался в полушаге за моим правым плечом, привычная дистанция, отработанная за месяцы совместных переходов. Его глаза привыкли к полумраку, зрачки расширились, и парень машинально контролировал углы и тёмные проёмы, мимо которых мы проходили. Хорошая привычка. Я не напоминал ему об этом, потому что лучшая привычка та, о которой не нужно напоминать.
Мы миновали приземистые склады рыботорговцев, от которых тянуло характерной кислой вонью протухшей чешуи и рассола, обогнули длинный ряд причалов с привязанными к ним плоскодонками и баржами и вышли на участок набережной, застроенный двухэтажными зданиями плотнее, чем остальная часть квартала.
«Золотой Якорь» я узнал по вывеске, точной копии рисунка со спичечного коробка: стилизованный якорь, обвитый золотой цепью, на фоне тёмно-синего щита. Вывеска висела над входом, подсвеченная двумя масляными фонарями, и свежая краска блестела в их пляшущем свете.
Само здание, двухэтажное, каменное, с широкими окнами, из которых лился тёплый желтоватый свет, выглядело солиднее соседних построек. Через приоткрытую входную дверь доносился гул голосов, приглушённый смех, перестук костей и тонкая мелодия струнного инструмента.
