— Ну, как на службе? — поинтересовался отец, срезая мясо со здоровенного говяжьего мосла.
Я смотрел на это заворожённо, с восторгом, как в раннем детстве, когда увидел впервые. С тех пор не поменялось ничего, кроме, пожалуй, ножа и скатерти. Даже супница была та же самая, огромная, в розовых цветах с зелёными листиками. Срезанное мясо папа положит в блюдце, откуда его можно будет брать руками, макая в соль или горчицу. Которую я не очень любил в детстве, как и всякий, но по достоинству оценил в не шибко сытые студенческие и старшешкольные годы. Когда в некоторых столовых ещё стояли мисочки с ней на столах. Четыре куска ржаного, горчичка, соль — вот и пообедал. А для денег на обеды можно всегда было найти применение и получше. Ещё вспомнилось, как в столовке поменялась заведующая и стало сложнее брать три порции гарнира, а на кассе говорить, что это одна или, в крайнем случае, две. Были, конечно, мастера, что успевали сожрать половину ещё по пути с раздачи до оплаты. Были и те, кто брал хитростью. Повариха шлёпала на тарелку два черпака пюре и проводила сверху две «дорожки» столовой ложкой, будто пуская по поверхности картошки морскую волну. Две волны. Если удавалось размазать их, установив «штиль», а поверх изобразить похожий узор, но один, то кассирша автоматом пробивала одну порцию.
— Дела идут — контора пишет, — отозвался я привычно, расправляя салфетку на коленях. Петя смотрел на меня нетерпеливо и почти что яростно. Тарелка перед ним исходила паром, а сам он — слюной. И ложка в руке только что не гнулась, как у Мессинга и прочих гипнотизёров. Мысли о них, видимо, отразились на моём лице.
— С конторскими зацепился? — от отца если и можно было что-то скрыть, то мало и без гарантии. Нож в его руке замер. Сын едва не взвыл, терзаясь очередной задержкой перед приёмом пищи. Хотя бабушкин борщ — это не пища, это действо, явление, событие!
— Нормально всё, пап. Рабочие моменты. И не с конторскими, это просто поговорка, твоя же, кстати, — отмахнулся я, надеясь на то, что к рубиновой жидкости и говядине внимания за столом будет больше, чем ко мне. И не ошибся.
— Ну и хорошо, — кивнул папа, заканчивая с костью.
Дальше шло самое важное. Полагалось придирчиво осмотреть большую столовую ложку, кивнуть удовлетворённо, положить её на разделочную доску, под которую мама заботливо стелила вафельное кухонное полотенце. А затем вынести мослу мозги. Выбить костный мозг, выкладывая его на ещё одно блюдечко. Рядом стояла розетка с мелко нарубленным чесночком и укропом. Мы с сыном переглянулись совершенно по-людоедски. Это было несравнимо ни с какими диетическими тортами, которые плохо пекла, но отлично покупала Алина. Это было больше, чем еда. И этого я тоже не видел и не испытывал слишком давно.
Пока папа грохал по столу, мама поставила рядом корзиночку с подсушенными на сухой сковороде кусочками чёрного хлеба. Каждый был натёрт по корочке зубчиком чеснока и сиял. Почему-то при взгляде на них мне всё время приходила на ум фраза из романса о том, как лиловый негр подавал кому-то верхнюю одежду. Не знаю, какая связь тут была, но с детства думалось именно так.
Добытого из кости хватило каждому ровно по чайной ложечке, ну, может, чуть больше. И когда в левой руке у меня застыл ломтик ржаного «с мозгами» и кокетливой веточкой укропу сверху, а в правой — ложка борща, в дверь позвонили.
Я аж зубами клацнул, как вожак стаи рыжих собак, охотившийся за наглой босой пяткой бесхвостой обезьяны, издевавшейся на дереве. И в голове звякнуло, хотя до этого мигрень в ужасе отступила, не выдержав предвкушения счастья. Мама ахнула и пошла в коридор. Петька глянул на меня с виновато-оправдывающимся видом: ну как тут было выпустить из рук добычу? Он сидел в той же позе, что и мы с папой. И лишь семейное воспитание удержало внутри гневные и явно малоцензурные восклицания. Но ненадолго.
— Миша… Там Алина. И милиция, — донёсся из коридора растерянный голос мамы.
Глава 22
Ведьмы атакуют
Левый указательный палец отца поднялся вверх, а в руке опасно накренился хлеб с мозгами. Но этот жест остановил реплику, что едва не вырвалась из Михи Петли. Чьи мозги тоже вряд ли были образцом и эталоном ровности и стабильности.
— Петь, у тебя паспорт с собой? — эта фраза, первая с моей стороны, была гораздо конструктивнее, конечно.
— Да, пап, — кажется, он тоже понял, что борщ откладывается. И тоже без восторга.
— Пошли. Сразу не выходи, я позову, — это я говорил уже на ходу. Спиной чуя, как он кивает в ответ. И карманом — как туда что-то легло.
— Смарт, диктофон включён на запись, — напряжённо пояснил он. Дожились. Мамку подслушивать будем? Хотя, в нынешних правовых реалиях он был, наверное, подкован больше меня. Я с полицейскими по подобным, «бытовым» поводам давно не пересекался. Как и они со мной. И менять положение вещей я не планировал. Но оно меня, как водится, не справшивало.
— Хорошо. Мам, иди к папе. Надо, наверное, супницу накрыть, а то остынет. Он-то не сообразит. Мы недолго, — спокойно попросил я встревоженную маму, проигнорировав возмущённое покашливание отца с кухни. И открыл дверь, одним движением выходя на лестничную площадку, прикрывая створку за собой. Но не до конца.
— Гражданин Петелин? — поинтересовался высокий голос. Но на его владельца я не смотрел. Я смотрел на бывшую жену. И картина мне не нравилась.
Она была какой-то помятой, с красными глазами, волосы спутаны, будто со сна. Рука, державшая ремешок сумки через плечо, подрагивала. И запах… Видимо, с нюхом и впрямь что-то случилось. Я смог различить её любимый Куантро. И водку. Куантро было меньше.
Рядом с ней стояли два… нет, не полицейских. Странные какие-то они. Не похожи даже на курсантов, куда уж им до волко́в с нашего родного Центрального ОВД. Ну, не то, чтобы я прямо был там завсегдатаем, и раньше, и сейчас, но, так скажем, бывал, как в том пошлом анекдоте про лекцию по анатомии. Когда пожилой профессор просил робкую первокурсницу продемонстрировать на скелете, где и какие органы находились. Она указала, не касаясь указкой костей: «тут был мозг, тут лёгкие, тут желудок, кишечник, печень, почки». «Ну-ну, продолжайте, милочка», — подбодрил профессор. «А тут… был член», — выдохнула она, густо покраснев. «Не был, милочка, а бывал. Это женский скелет», — мягко поправил он. Мысли об этом с одной стороны развеселили, а с другой не ко времени выбесили. И от этого улыбка вышла, наверное, как тогда, на крыльце Бежецкой «СпиЦЦы».
— Гра-а-ажданин Петелин⁈ — наверное, он планировал добавить в голос командного уверенного властного рыка. Того, который тренируют годами и десятилетиями. Которых у тощего лопоухого юноши за спиной не было. Поэтому прозвучал вопрос как жалобное тявканье, да ещё и с подвизгиванием. И это здравомыслия вопрошавшему не добавило.
Он дёрнул рукой к поясу. Будь я менее пожившим, мог бы и засуетиться. А ну как пистолет вытащит? Но я точно знал, что Родина таким оружие доверяет только на парадах, и то игрушечное, макеты. С собой им положено носить резиновый уравнитель-дубинку, наручники и перцовый баллончик. Вот он в закрытом пространстве лестничной площадки был бы совершенно некстати. Я-то, может, и успею за дверь нырнуть, тем более два этих голубя сизокрылых никаких попыток меня обойти не предпринимали. А вот те, кто тут останутся, рыдать будут в пять ручьёв. Нюхнул я как-то, помнится, «Сирени». Очень неоднозначные воспоминания.
— Вась, — буркнул второй. Не двигаясь с места, не дёргая руками. Я присмотрелся и увидел на нём лычки младшего сержанта. Но первый продолжал теребить подсумок с баллончиком, время от времени пробуя и палку отцепить. Но будто никак не мог решить, что из инвентаря должно было напугать меня сильнее. А я что-то не пугался никак, чем злил курсантика ещё сильнее.
— Представьтесь, — а вот у меня тот самый, командный, получился гораздо лучше.
Хоть я и не служил, в общепринятом смысле слова, но учителя по пути попадались очень разные. В основном, по счастью, неглупые и чуткие. А к злости на ситуацию добавилось понимание её абсурдности. Утром мы готовимся чекистов убивать, а к обеду нас маленькие полицейские поливают экстрактом жгучего перца. Борщ, опять же, стынет…
