— Владимир.
— М-м?
— Ты сейчас не князь.
— Знаю.
— Тогда будь просто человеком.
— Пытаюсь.
— Получается.
Он не ответил — только дыхание его стало ровнее, тише, будто всё напряжение дня растворилось в тепле её коленей. Плечи немного опустились, губы расслабились, и в этом спокойствии было что‑то почти детское, как у человека, внезапно нашедшего приют после долгого холода.
Кира медленно провела рукой по его волосам — пальцы скользнули по густым, немного жёстким прядям, в которых всё ещё хранился запах снега, ветра, дороги. Волосы были тяжёлые, живые, тёплые от дыхания, и под её ладонью чувствовалось, как бьётся где‑то в глубине его затылка тихий пульс, отзывающийся её собственному.
— Спи. Пока можешь.
Сквозь узкую щель окна в комнату сочился мутный, тяжёлый свет — ни намёка на утро, ни проблеска тепла, лишь ровная, безжалостная серая полоса по полу, холодная, как сталь на морозе. Кира, закутавшись в старое шерстяное покрывало, сидела у самого окна, согнувшись, словно пытаясь сжаться до бесформенного комка. На коленях у неё лежал ребёнок — лицо его было чуть влажным, дыхание негромко шевелило край пелёнки, кожа розовела, как у только что ополоснутого в воде младенца. Он спал, притихший и тяжёлый, доверчиво уткнувшись в материнскую грудь. Кира ловила это тепло — слабое, но реальное, — будто только в нём оставалось что-то настоящее, не пропитанное холодом дома.
В комнате пахло дымом, глухо и навязчиво, как если бы все вещи в себя впитали остатки недогоревших поленьев; к дыму примешивался запах кислого молока и трав — горькая полынь, сухой чабрец. На губах ощущался привкус ночи, чьё дыхание будто до сих пор дрожало в воздухе между стенами.
Дверь скрипнула коротко, натужно. Владимир вошёл, ступая медленно и чуть неуверенно, как человек, привыкший к тишине и настороженности; в его руках поблёскивал серебряный кубок, и пальцы крепко сжимали его, словно тот был тяжелее обычного. Глаза Владимира были потухшими, с тёмными кругами, будто не знал сна долгие ночи — и вся усталость проступала в мятой линии рта, в обострившихся скулах.
— Ты проснулась, — сказал он, голос прозвучал низко, но неуверенно, будто растерял привычную твёрдость.
Кира чуть дёрнула плечом и, не поднимая взгляда, прошептала:
— А когда я спала?
Владимир ничего не ответил, только подошёл ближе — шаг его был осторожен, будто он боялся потревожить спящего младенца или её саму. Он поставил кубок на стол, и дерево тихо стукнуло под тяжестью металла.
— Это отвар. Ещё тёплый.
Кира бросила на него взгляд из-под лба, усталый, цепкий.
— Зачем ты сам носишь? Девки ведь есть.
Владимир задержался у стола, опустив голову.
— Не доверяю им, — тихо проговорил он, будто говорил больше себе, чем ей.
— Боишься, что отравят?
Он чуть качнул головой.
— Боишься, что разольют.
В его голосе не было ни насмешки, ни злости, только сдержанная усталость.
— Ты, князь, теперь служка? — Кира всматривалась в него, склонившись вперёд, будто в каждом его движении искала подвох или объяснение.
— А если да? — ответил он, не отводя взгляда.
Кира прищурилась сильнее, морщинка пролегла между бровями. Она смотрела на него долго, пытаясь расслышать не только слова, но и то, что пряталось в коротких паузах между ними.
В комнате повисла тишина — в ней слышалось глухое дыхание ребёнка и капанье воды где-то за стеной. Владимир стоял напротив, всё ещё не отпуская кубок, пальцы его напряжённо побелели на металле.
— Неловко тебе с этим? — спросила Кира, не глядя на него, будто говорил с ней кто-то другой, не князь, не муж.
Он чуть вздохнул, и этот звук будто бы исказил пространство между ними.
— Нет. Только руки дрожат, — выдохнул он глухо, глядя на свои пальцы, словно стыдился собственной слабости.
Владимир поднял кубок, протянул ей с осторожностью, как ребёнку, которого боятся уронить.
— Осторожно. Горячий.
Кира отстранилась, мотнула головой.
— Я сама.
Он сжал губы, настойчивость в голосе прозвучала почти привычно, будто эта игра происходила между ними всегда.
— Кира, не упрямься.
Она повторила упрямо, чуть хрипло:
— Я сказала — сама.
Он замер на полпути, рука его повисла в воздухе, но через мгновение всё же уступил и медленно передал кубок ей в ладони. Кира обхватила его обеими руками — настой казался обжигающе горячим, и в тот же миг пальцы дрогнули, едва заметно, но достаточно, чтобы несколько капель отвара пролились на шерстяное покрывало, оставив влажное пятно и терпкий запах.
Владимир тихо покачал головой, голос его стал чуть мягче, почти беззвучным:
— Вот видишь. Всё равно я должен был.
— Не должен, — резко бросила она, не глядя на него.
— Должен. Потому что страшно, — выдохнул он и вдруг замолчал, будто испугался собственной откровенности.
— Страшно?
— Да, — с усилием произнёс он. — Каждый раз, как вижу тебя, думаю: сейчас исчезнешь.
Кира опустила взгляд на свои ладони, теперь мокрые от травяного настоя; горький аромат трав тянулся к лицу, напоминал о земле, о сырой глубине, куда уходит всё живое. Она провела пальцами по покрывалу, чувствуя, как кожа холодеет от сырости.
— Я не исчезну, — сказала тихо, но неуверенность всё же прозвучала в её голосе.
— Ты уже исчезала, — ответил он, не отрывая взгляда.
— Тогда я выжила, — её голос был жёстким, почти вызывающим.
— А я нет, — шепнул он, так глухо, что слова будто растворились в тяжёлом воздухе комнаты.
Кира медленно подняла глаза и впервые за всё утро прямо встретила его взгляд. В этом взгляде смешались упрёк, страх, надежда и что-то такое, чему трудно было дать имя, но отчётливо чувствовалась тоска — глубокая, мучительная, неотпускающая.
— Что ты несёшь? — голос Киры прозвучал глухо, но с внутренним напряжением, будто каждое слово она вытаскивала из себя с усилием.
— То, что было, — тихо сказал Владимир, опуская глаза. — Когда ты кричала тогда… я стоял за дверью. И ничего не делал. Ни слова. Ни шага. Просто слушал. А потом, когда стихло, я думал — всё. И тогда я умер, Кира.
Она вздрогнула. В её лице мелькнуло раздражение, но и жалость, не к нему — к тому времени, о котором он говорил.
— Не говори так, — прошептала она, отворачиваясь.
— Почему? Это правда, — упрямо ответил он, и в голосе его не было ни вызова, ни просьбы, лишь усталость, как у человека, которому нечего скрывать.
— Потому что мне не о ком жалеть.
Он усмехнулся — горько, почти беззвучно. Улыбка эта не коснулась глаз.
— А я не о жалости, — тихо произнёс он. — Я о страхе.
Кира поднесла кубок к губам и сделала глоток. Горячая жидкость обожгла, язык на миг одеревенел, горечь настоя осталась на губах, будто след наказания.
— Страх — это слабость, — сказала она, и глаза её сузились, как от света.
— Нет. Это память, — ответил он спокойно, не отводя взгляда.
— Удобно, — усмехнулась Кира. — Теперь всё можно оправдать.
Владимир подошёл ближе и сел напротив, локти поставил на колени, ладони сцепил. Смотрел прямо, не мигая, будто хотел дожить взглядом то, что не смог словами.
— Я не оправдываюсь. Я просто не понимаю, как с тобой быть.
— Не нужно «быть». Живи, — произнесла она устало, не поднимая глаз.
— Не могу без тебя.
— Опять.
— Да, опять, — ответил он просто, без пафоса, почти шёпотом.
— Тебе мало ночи? — сказала она, с лёгкой насмешкой, но голос дрогнул.
— Мало, — он чуть приподнял голову. — Я… не привык, что ты не отталкиваешь.
Кира опустила кубок, в нём плеснулось немного тёплого настоя.
— Может, я устала от борьбы, — сказала тихо, глядя в пол.
— Или привыкла ко мне, — мягко заметил он.
— Не начинай, Владимир, — её голос стал твёрже, но без прежней силы.
— Не начинаю, — произнёс он и, помолчав, добавил: — Просто… раньше я думал, что если мужчина сильный, то он должен брать. А теперь думаю — если любит, должен остаться.
