Кира кивнула, движение было почти невидимым, но в нём читалось согласие.
— Ладно.
Владимир протянул руку, просто взял её ладонь в свою — крепко, но не сжимая, а будто берёг. Его пальцы были тёплыми, и Кира позволила ему держать её руку, не отводя взгляда.
В окно проникал чистый, почти ослепительный свет нового дня; в воздухе будто стало свободнее дышать. В кроватке ребёнок зашевелился, издал тихий звук, и Кира, не отнимая руки, проговорила едва слышно:
— Начинается.
Владимир кивнул, не отпуская её ладони.
— Пусть. Мы готовы.
Солнце хлестало в окно беспощадно — резкий белый луч прорезал всё, отбрасывал полосы на стены и на лицо Киры. Воздух в светлице стоял тяжёлый, чуть липкий от жары и травяных настоев — чабрец, зверобой, полынь будто растворились в солнечном свете, сделав его зримым, густым. Кира сидела у лавки, подперев щёку ладонью; пальцы дрожали — усталость сказывалась в каждой мелочи, даже в наклоне головы. На коленях у неё лежал спящий ребёнок — дыхание его было тихим, ровным, и эта тишина казалась наполненной жизнью, будто сама светлица теперь дышала за троих.
Владимир медленно шагал по комнате. В каждом его движении чувствовалась какая-то ненужная тревога: он останавливался у окна, потом у двери, возвращался к столу, будто искал себе место, но не находил. Его шаги отдавались по доскам приглушённо, но в этой глухоте слышалась и тревога, и раздражение.
— Ты всё ходишь, — наконец сказала Кира, не глядя на него. — Успокойся уже.
— Не могу, — голос его прозвучал хрипло, с короткой заминкой.
— Почему?
Владимир остановился, взглянул на неё вскользь, как будто надеялся, что она сама ответит за него.
— Потому что… я не понимаю, что со мной.
Кира криво усмехнулась, скользнув пальцем по щеке, как будто стряхивала ненужную мысль.
— Ну, это в тебе не новость.
Он бросил на неё короткий взгляд, в уголках губ мелькнула усталая усмешка. Владимир будто поймал себя на этой слабости и чуть виновато отвёл глаза.
— С тобой я тупею, — выдохнул он, опуская плечи. — Всё время думаю, что скажу что-то умное, а выходит чушь.
— Тогда молчи, — ответила Кира беззлобно, но с оттенком иронии.
— Так ты не услышишь.
— Что?
Владимир задержался у стены, оперся плечом, смотрел мимо неё, будто в окно.
— Что я… другой стал.
— Замечала, — протянула Кира, пристально глядя ему в лицо. — Только не пойму, к лучшему или к худшему.
— Сам не знаю, — тихо произнёс он. — Раньше, когда смотрел на тебя, хотел, чтобы ты принадлежала. А теперь…
— Теперь — что?
— Теперь просто хочу, чтобы ты дышала, — тихо сказал Владимир, не глядя ей в глаза.
Кира перевела взгляд на него, изучая, как он стоит, как держит плечи, как будто пыталась разобрать его слова на части и найти там что-то, чего прежде не было.
— Это и есть любовь? — спросила Кира почти шёпотом, не отводя взгляда от луча солнца на стене.
— Не знаю, — Владимир говорил тихо, сдавленно. — Может. Или страх.
— Страх — ближе к правде, — она качнула головой, голос стал чуть глухим.
— Да, — согласился он, и тень от его плеч легла на пол рядом с ней.
Он подошёл ближе, опустился на скамью рядом, движение было осторожным, будто боялся спугнуть хрупкий покой. Некоторое время они молчали, прислушиваясь к этой тишине, насыщенной неразговорёнными словами, воспоминаниями и упрямой болью.
— Когда ты лежала… я думал, что не выдержу, — выдохнул Владимир, и в голосе его звучала сдавленная ярость. — Стоял у двери и не мог войти. Ноги будто прибили.
— Я слышала, — сказала Кира спокойно.
— Что слышала?
— Что ты был там.
— И ты не позвала.
— А зачем? — она устало улыбнулась. — Там и так все делали, что могли.
— Но я должен был…
— Ты ничего не должен был, Владимир, — мягко, но твёрдо перебила она. — Там всё уже решалось без нас.
Он сжал кулаки, суставы побелели, жилы проступили остро под кожей.
— Я должен был быть рядом, — произнёс он с нажимом.
— Ты бы мешал, — ответила она, не отводя взгляда.
Владимир отвёл глаза, уставился в пол, будто искал на досках ответ на всё.
— Знаешь, это хуже всего — стоять за дверью.
— А лежать внутри — лучше? — спросила Кира, и в голосе её прозвучала едкая усталость.
Он замолчал, стиснув зубы.
— Видишь. Мы оба были в аду, — проговорила Кира после паузы. — Только каждый в своём.
Владимир кивнул, не поднимая головы.
— Я думал, что потерял тебя.
— Потерял бы — выжил, — спокойно сказала она.
— Нет. Не выжил бы, — он чуть улыбнулся, но улыбка была только тенью.
— Все выживают. Даже когда думают, что нет, — проговорила Кира, пальцы её сжались на краю покрывала.
Владимир горько усмехнулся, дыхание стало чуть тише.
— Тебе виднее, — Кира произнесла тихо, опуская взгляд.
— Мне — больнее, — отозвался Владимир, голос его прозвучал неуклюже, будто признание.
Он задержал на ней взгляд, в глазах было что-то новое — не только тяжесть, но и нежность, которую он, казалось, ещё не до конца признавал.
— Ты не такая, как была, — сказал он, почти шепча.
— Да. И что теперь? — отрезала Кира, подбородок её дрогнул.
— Не знаю, — Владимир развёл руками, растерянно. — Просто… раньше я хотел держать тебя, чтобы не ушла. А теперь… теперь боюсь прикасаться.
— Правильно боишься, — спокойно отозвалась она.
— Почему?
— Потому что я вся — как рана, — сказала Кира, взгляд её был твёрд, но в нём проступала усталость.
Он чуть наклонился вперёд, дыхание его стало реже, но не коснулся, лишь пальцы замерли в воздухе, будто он опасался разрушить ту хрупкость, которая держала её.
— А если я всё равно хочу быть рядом? — спросил он, неуверенность проскользнула в голосе.
— Тогда будь, — Кира подняла на него глаза. — Только не трогай.
Владимир усмехнулся, но улыбка была тихой, почти невидимой.
— Странно, да? Я, князь, привык всё брать. А теперь прошу разрешения просто посидеть.
— Может, наконец вырос, — ответила она чуть жестче, но в её голосе было больше облегчения, чем осуждения.
— Не уверен, — сказал он и усмехнулся уголком губ. — Но будто впервые понимаю, что всё, что раньше называл любовью, было просто властью.
Кира отвернулась к окну. Свет бил в стекло, резал глаза, она прикрыла их рукой.
— Все мужчины так думают. Пока не теряют.
— Я не хочу терять снова, — Владимир сказал это глухо, но твёрдо.
— Тогда не хватай, — бросила Кира, не оборачиваясь.
В комнате наступила пауза, глухая, наполненная тёплым дыханием лета. Владимир выдохнул, словно с облегчением, плечи его расправились.
— Любовь, значит, вот такая?
— Какая? — Кира обернулась, её лицо было спокойным, почти отрешённым.
— Тихая. Без крика, без жара.
— Не знаю. Может, просто взрослая, — тихо сказала она.
Он кивнул, будто соглашался с тем, что только что открыл в себе.
— Мне не нравится, — признался он, слабо улыбнувшись.
— Потому что непривычно.
— Да. Раньше всё было проще: страсть, ревность, сила. А теперь — страх, забота, тишина.
— Это тоже любовь. Только взрослая, — Кира смотрела на него, глаза её были ясны.
Владимир задержал взгляд на её лице — в нём отражались и усталость, и тепло, и что-то ещё, что не поддавалось ни словам, ни объяснению.
— А тебе нравится так? — спросил Владимир, чуть сдвинувшись ближе, но в голосе его прозвучало что-то неуверенное, почти детское.
— Нравится — нет, — спокойно отозвалась Кира. — Но по-другому нельзя.
— Почему?
— Потому что я теперь не женщина. Я мать, — она сказала это жёстко, будто ставила стену между собой и прежней жизнью.
Владимир опустил голову, его плечи поникли, словно каждое слово ложилось на него тяжёлым грузом, оставляя на лице тень недосказанности.
— А я — кто тогда? — спросил он после долгой паузы, голос был глухой.
