— Ты — отец, — просто ответила она.
— Это хуже звучит, чем раньше, — Владимир слабо усмехнулся, но в усмешке чувствовалась тоска.
— Это сложнее, — Кира посмотрела ему в глаза, в её взгляде была не злость, а понимание.
— А ты всё равно красивая, — вдруг выдохнул он, почти на одном дыхании.
— Хватит, — отрезала Кира, губы её сжались.
— Что хватит?
— Говорить так. Это неловко, — сказала она, не глядя на него.
— Почему неловко?
— Потому что я не такая больше, — голос её был твёрдым, но где-то в глубине проскальзывала обида.
Он медленно поднял руку, остановив её у её плеча, не дотрагиваясь, только держа в воздухе, будто боялся лишнего движения.
— Для меня — такая, — тихо произнёс он.
Кира не отпрянула, только её взгляд стал острее, словно она защищалась не от него, а от самой себя.
— Ты всё ещё хочешь меня?
— Нет, — Владимир покачал головой. — Теперь хочу тебя просто живой.
Кира усмехнулась, улыбка вышла слабой, почти неразличимой, но в ней слышалась ирония и горечь.
— Значит, это и есть твоя новая любовь.
— Наверное, — он улыбнулся в ответ, едва заметно.
Владимир наклонился чуть ближе.
— Можно?
— Что?
— Просто обнять.
— Без глупостей, — сказала Кира, но в голосе уже не было ни усталости, ни колкости.
— Без, — пообещал он.
Она ничего не ответила, но и не двинулась, когда он осторожно обнял её. В его объятиях было сначала неуклюжее сомнение, он будто ощупывал ту грань, где кончается боль, а начинается тепло; потом он обнял крепче, но всё ещё осторожно, не решаясь прижать слишком сильно.
— Тише. Ты меня раздавишь, — Кира шепнула с улыбкой, голос дрогнул — и в этой дрожи чувствовалась жизнь, не только усталость.
— Прости, — Владимир сразу отпустил её, руки ослабли, движение было неуверенным, почти робким.
— Держи не так.
— Как?
— Просто. Без силы, — сказала она мягко, будто учила его простому и важному ремеслу.
Он чуть отстранился, подбородком коснулся её плеча, а лбом — едва заметно уткнулся в ткань рубахи.
— Вот так. Лучше.
— Я не знал, что можно любить вот так, — прошептал он, дыхание его скользнуло по её коже.
— А я — что можно не бояться рядом, — отозвалась Кира тихо, почти невесомо.
Он чуть усмехнулся, тень улыбки скользнула по губам, и шёпот прозвучал на грани слышимости:
— Значит, теперь мы оба учимся.
— Да, — подтвердила Кира, плечи у неё чуть дрогнули. — Но ты учись быстрее. Мне тяжело держать тебя на весу.
Владимир рассмеялся — коротко, неслышно, смех прошёл внутри него, словно облегчение.
— Хорошо.
Они сидели так долго, молча, и только дыхание ребёнка в кроватке заполнило комнату едва уловимым шорохом. Братислав вздохнул во сне, перекатился, и Кира неосознанно кивнула в его сторону, взгляд её стал внимательным и мягким.
— Он слышит нас, — проговорила она почти про себя.
— Пусть слышит, — Владимир сказал твёрдо.
— Чего ты хочешь, чтобы он запомнил? — спросила Кира, не поднимая головы.
— Что любовь — это не крик, — он говорил медленно, словно взвешивая каждое слово.
— А что? — Кира посмотрела ему в лицо.
— Вот это, — не отпуская, он крепче обнял её, но без прежней силы, только тепло.
Кира не ответила. Только наклонила голову, закрыла глаза, позволив себе секунду слабости и покоя.
— Владимир. Не обещай ничего. Просто держи, — её голос был тихим, но решительным.
— Держу.
— Не отпускай.
— Не отпущу, — сказал он и кивнул, не разжимая рук.
Полоса света от солнца вытянулась по полу, между досками плясали пылинки, и в их дыхании впервые за много времени появилось что-то новое — осторожное, хрупкое, как первая жизнь после долгой, выжженной пустоты.
Глава 46. Череп в золотой оправе
В горнице стояла удушливая тяжесть, несмотря на то, что окна были приоткрыты — холодный ветер едва проникал в комнату, только тянул за краем узких щелей, не в силах победить тёплый, застоявшийся воздух. Потолочные балки были почерневшими от копоти, и с них медленно капало густое, давно потемневшее масло. Оно разбавляло вонь — острые запахи жареного мяса, кислого мёда, мокрых, плохо выделанных шкур, чеснока и чего-то старого, что навсегда впиталось в древесину стен. Мужи, теснившиеся вдоль длинного стола, сидели плечом к плечу, локти сталкивались, бороды щекотали соседние щеки. Гудение голосов не утихало: каждый, казалось, говорил не для собеседника, а чтобы его просто услышали сквозь этот шум — кто-то перекрикивал, кто-то бурчал в бороду, и весь этот разговор был больше борьбой за внимание, чем делом разума.
Владимир восседал во главе стола, спина его была пряма, локоть упёрт в шершавую столешницу. В пальцах он сжимал тяжёлый кубок, то поднимая его, поднося к губам, то ставя обратно, не делая и глотка. Лицо его было сдержанным, в чертах отражалась усталость, но держался он с той сдержанной уверенной прямотой, как бывает у человека, что знает: на нём — груз чужих взглядов, и доверять здесь можно разве что единицам.
Кира стояла чуть в стороне, не за спиной, а в густой тени у толстого столба. Свет от ламп не доставал до неё; плечи под меховой накидкой напряжённо вздрагивали всякий раз, когда к ней приближались голоса или кто-то из слуг. По залу сновали люди — слуги с мисками и кувшинами, кто-то неловко отдёргивал рукав, чтобы не задеть пламенем, кто-то бросал в общую кадку очередные обглоданные кости, от чего в воздухе вспыхивал новый запах жира.
— Ну что там с посадником? — пророкотал вдруг толстый боярин, вытирая грязные, блестящие пальцы о спутанную бороду. — Опять твои лазили к нему?
Владимир ответил почти сразу, не давая повода для шуток:
— Не мои. Новгородские. Не путай.
Он говорил сухо, не терпя лишних толкований — в голосе не было мягкости, только привычная твёрдость.
— А разницы-то… — начал было другой боярин, но тут чей-то грубый, короткий смешок пронзил зал, словно пробуя, можно ли здесь смеяться всерьёз.
Другой боярин начал было говорить, но чей-то короткий хохот прервал его, словно проверяя, можно ли смеяться.
— Разница есть. Не нравится — выйди и скажи это на площади.
Взгляд Владимира поднялся, тяжёлый и холодный, заставив смех угаснуть, будто накрытый миской. Кира поймала себя на том, что следит не за словами, а за тем, как Владимир держит плечи — не так, как раньше, когда он рвался в любую драку. После родов он стал внимательнее. Не мягче — внимательнее.
— Да мы ж не против, князь. Мы так… про порядок, — проговорил кто-то из бояр, примирительно, но голос его звучал натянуто, словно заученная речь, которую повторяют не впервые.
Владимир резко перебил, даже не повернув головы:
— Про порядок вы помните, когда налоги собираете. А тут — поменьше языком молите.
Его слова повисли тяжело, будто удар кнута, разогнав по углам остатки хмельного веселья. В зале на мгновение стало тише, кто‑то замялся, чья‑то рука неловко потянулась к кубку и тут же остановилась.
У двери, в тени, слуга резко обернулся, будто почуяв неведомую опасность; Кира уловила это движение краем глаза и сама тоже встрепенулась — слишком остро, как собака, когда слышит за порогом чужие шаги. Из‑за стены донеслась неразборчивая возня: тяжёлые сапоги хрустели по ледяному насту, кто‑то буркнул что‑то злое сквозь зубы. Дверь сначала дёрнулась раз, потом другой, наконец с хриплым скрипом распахнулась — в комнату ворвался колючий холод, принесло с собой снежную крупу и свежий запах улицы.
На пороге стоял гонец — ни молодой, ни старый, но измотанный так, что возраст его невозможно было угадать. Лицо у него было серое, почти мышиное, губы растресканы, ресницы слиплись от инея, волосы прилипли к вискам. Весь он держался на каком‑то упрямстве, одной только силе, как будто шагни он ещё — и упадёт, не в силах больше держаться на ногах.
— Князь… Князь новгородский… Владимир… — выдавил он из себя хрипло, словно горло набито песком.
