Кира усмехнулась, чуть качнув головой; в движении было больше печали, чем иронии. Локоны выбились из-под покрывала, легли на щёку, и она не убрала их — лишь закрыла глаза на миг, будто от усталости или от света, пробившегося сквозь узкую щель окна.
— Говоришь, как старец, — Кира едва заметно усмехнулась, голос её был сух и устал.
— Просто устал быть зверем, — тихо ответил Владимир, взгляд его затуманился, будто он говорил с собой.
— Так не будь, — резко бросила она, не оборачиваясь.
— Не выходит, — признался он, плечи его чуть осели, в голосе послышалась беззащитность.
— Почему?
Владимир перевёл взгляд на кроватку в углу, где под одеялом едва шевелился младенец, и кивнул туда, сжав губы.
— Потому что я всё время вижу, как ты держишь его… и понимаю, что я лишний.
— Ты отец, — спокойно произнесла Кира, но взгляд её стал жёстче.
— Отец — это тот, кто нужен, — произнёс он глухо. — А я… только мешаю.
Кира поставила кубок на стол, движения её были быстрыми, будто она хотела отвлечься от разговора. Смахнула влажные капли с пальцев, провела ладонью по покрывалу.
— Не неси чушь.
— Это не чушь. Я не умею быть рядом, — Владимир вжал руки в колени, чуть наклонившись вперёд. — Всё время хочу исправить, починить, заставить работать — как меч или коня. А с тобой нельзя. Ты не вещь.
— Спасибо, что заметил, — язвительно сказала Кира, но в голосе чувствовалась усталость, почти равнодушие.
Он вздохнул тяжело, потёр ладони одну о другую, словно согревал их.
— Не язви, Кира, — проговорил он устало.
— Я не язвлю. Просто не знаю, что тебе сказать, — она пожала плечами, взгляд её скользнул в сторону.
— Ничего не говори, — попросил он тихо.
— А ты? — спросила она после короткой паузы.
— Я тоже не знаю, — Владимир пожал плечами и вдруг опустился ближе, так что его колени почти коснулись её.
— Можно я… просто побуду? — спросил он, неуверенность прозвучала в голосе.
— Будь, — коротко разрешила Кира.
Он протянул руку, осторожно коснулся её запястья — как будто боялся спугнуть или обидеть. Кира не отдёрнула руки, только чуть сжала пальцы, упрямо глядя в пол.
— Руки холодные. Всегда холодные, — шепнул он, проводя большим пальцем по её коже.
— А твои — горячие, — ответила она, чуть качнув головой.
— Потому что боюсь, — признался Владимир, глядя на их сцепленные пальцы.
— Ты всё боишься.
— С тобой — да, — произнёс он и улыбнулся криво, будто оправдывался.
Кира улыбнулась в ответ — едва заметно, как будто улыбка была только тенью на губах, и в этот момент между ними воцарилась тишина, наполненная дыханием и дрожащим светом за окном.
— Что теперь? — голос Киры был тих, но в нём чувствовалась усталость долгой ночи.
— Не знаю. Наверное, просто дышать, — сказал Владимир, медленно выдыхая, будто только учился этому простому искусству.
— Попробуй, — Кира чуть улыбнулась, но взгляд её был насторожен, будто она ждала от него ещё одного вопроса, ещё одной боли.
Он посмотрел на неё, задержался глазами на лице, потом перевёл взгляд на ребёнка в кроватке — дыхание мальчика было ровным, спокойным, щёки розовели в тусклом свете.
— Он похож на тебя, — проговорил Владимир, в голосе звучала тихая нежность, которая редко прорывалась в его словах.
— Нет, — возразила Кира коротко.
— Похож. Когда спит.
— А когда проснётся — станет тобой.
— Пусть будет собой, — с неожиданной твёрдостью сказал он.
— У него не будет выбора.
— Почему? — в голосе Владимира прозвучало не столько удивление, сколько сожаление.
— Потому что у нас его не было, — Кира говорила почти шёпотом, будто признание давалось ей с трудом.
Он кивнул, не споря, не ища утешения. Некоторое время они сидели в молчании, и только посапывание Братислава наполняло комнату спокойной, хрупкой жизнью.
Кира нарушила тишину первой:
— Отвар горчит.
— Там зверобой. От боли, — объяснил Владимир просто.
— Ты сам делал?
— Нет. Смотрел. Хотел запомнить, — он сел чуть прямее, будто это было важно для него.
— Зачем?
— Вдруг пригодится, — прозвучало тихо, как признание.
Кира всматривалась в его лицо, ища в словах скрытый смысл, подвох.
— Не верю, что ты запомнил.
— Запомнил, — спокойно отозвался он. — Там три пригоршни травы и две — упрямства.
Кира усмехнулась, покачала головой, выбившийся локон лёг ей на щёку.
— Ты безнадёжен.
— Зато твой, — Владимир улыбнулся краем губ, взгляд его смягчился.
Она вздохнула, отворачиваясь, посмотрела в сторону — за окном таял утренний полумрак, и день казался далёким.
— Иногда это хуже.
— Знаю, — коротко ответил он.
Владимир поднялся, забрал кубок, шагнул к окну, где тусклый свет падал на его плечи.
— Светает, — Кира тихо произнесла, глядя в мутное окно, где бледная полоска рассвета расползалась по небу.
— Да, — коротко отозвался Владимир, не оборачиваясь.
— Новый день.
— И старые мы, — в его голосе прозвучала усталость, словно тянул за собой все свои ночи.
Он вдруг повернулся, задержал взгляд на Кире, глаза его были серьёзны, но в них жила какая-то непривычная мягкость.
— Нет. Уже другие, — сказал он тихо.
Кира не ответила, только посмотрела на него пристально, взгляд её был длинный, задумчивый, будто пыталась понять, что изменилось за эту ночь.
Владимир подошёл ближе, голос его стал низким, чуть хриплым.
— Кира, если когда-нибудь… если тебе станет тяжело, ты скажи. Не надо молчать, — в этих словах звучала просьба и растерянность, как у человека, который хочет, но не умеет помочь.
— А ты что сделаешь? — спросила она устало.
— Не знаю. Но буду рядом, — он говорил спокойно, без напора.
— Рядом — это не лекарство.
— Но лучше, чем пустота, — произнёс он, глядя в пол.
Кира опустила голову, разглядывая руки, на коже ещё блестели капли настоя.
— Иногда мне страшно, — сказала она после долгой паузы.
— Мне тоже, — признался он, сжав пальцы в кулак.
— Что всё повторится, — в голосе её прозвучала тревога, пронзительная и настоящая.
— Не повторится, — ответил Владимир, но уверенности в словах не было.
— А если? — Кира подняла на него глаза, взгляд был глубоким, как колодец.
— Тогда вместе, — тихо сказал он.
Кира всмотрелась в его лицо.
— Вместе?
— Да, — утвердил он и наклонился, коснулся ладонью её плеча — осторожно, будто боялся спугнуть.
— Пей остаток. Остынет — станет горше.
— Уже горький.
— Значит, подействует.
Кира сделала короткий глоток, сморщилась, протянула кубок ему. Владимир взял его, пальцы его задержались на её руке чуть дольше, чем было нужно.
— Спасибо, — Кира произнесла негромко, будто слова эти были тяжёлыми и требовали усилия.
— За что? — спросил Владимир, чуть нахмурив брови.
— За то, что не ушёл, — она посмотрела на него внимательно, взгляд её стал мягче.
Владимир пожал плечами, будто подобное решение не требовало объяснений.
— Я теперь не умею, — тихо сказал он, в голосе звучала простая, неуверенная честность.
Кира усмехнулась, наклонив голову, уголки губ дрогнули.
— Страшный ты стал.
— Почему? — удивился он, взгляд его стал настороженным.
— Потому что добрый, — Кира покачала головой, будто сама не до конца верила этим словам.
Он опустил глаза, смущённо, как мальчишка, которого похвалили за что-то незначительное.
— Плохо?
— Не знаю. Но непривычно.
Он медленно сел рядом, расстояние между ними исчезло, осталась только тёплая близость.
— Привыкай, — сказал он мягко.
— Посмотрим, — коротко ответила она, но в голосе её слышалась уже не усталость, а лёгкая, осторожная надежда.
— Нет. Привыкай, — повторил он с упрямой твёрдостью. — Я теперь останусь.
— Сказал уже, — напомнила Кира, чуть улыбаясь.
— А теперь — сделал, — он посмотрел ей в глаза, взгляд стал твёрже.
