В горнице разом стихло всё: шум голосов сник, даже дыхание стало слышно. Кто‑то негромко кашлянул, ещё кто‑то поставил кубок, медленно, чтобы не звякнуть. Воздух густел, будто кто‑то опрокинул миску с горячим мёдом и все запахи стали приторнее, тяжелей.
Владимир не сдвинулся сразу с места, будто не веря своим ушам, как если бы услышал призрак из другой жизни. Затем резко поднялся, лавка под ним жалобно скрипнула, и лица у стола вытянулись.
— Говори, — бросил он коротко. — С кем ты? Откуда?
— С порогов… С низу, — гонец сглотнул, и Кира разглядела, как трясутся у него руки. — От людей, что вырвались.
— Где отец?
Голос Владимира прозвучал властно, но в нём прорезались не только приказ, но и дрожащая злоба, и что‑то беспокойное, что он едва удерживал внутри себя.
Гонец моргнул, будто пытался уйти от ответа, взгляд его метнулся к полу, потом снова вверх.
— Князь… Святослав… пал.
Слова его словно упали на стол, тяжёлые, как брошенная кость, и не разошлись эхом, а осели в тугом, липком молчании. За столом кто-то коротко ахнул, не по-женски, а грубо, по-мужски, сдавленным дыханием. Один из бояр поспешно перекрестился, тут же мельком огляделся, будто ловя — не увидел ли кто.
Владимир остолбенел, словно ему подрезали жилы, потом шагнул вперёд — медленно, как будто боялся, что пол под ногами вот-вот провалится.
— Ты врёшь. Повтори, — сказал он, голос его был напряжён, почти сорван.
— Пал… — гонец сглотнул, смотрел в пол, — Застава… печенеги… у порогов…
Голос его сначала дрогнул, но он упрямо повторил, не поднимая глаз.
— Кто сказал? Кто видел? — Владимир наклонился к нему так близко, что между их лицами оставалось меньше ладони.
— Видели… — выдохнул гонец, слова его звучали почти как молитва. — Кто с ним был… кто потом по кустам… по снегу… по льду…
Где-то на лавке вдруг резко поднялся варяг, перебивая его недоверчивым голосом:
— Там не снег. Там камень и вода. Что ты несёшь?
— Мне на берегу говорили, я… — гонец задёргался, голос его становился всё беспокойнее, — я не учёный. Я как сказали говорю. Порогов не прошли. Засада. Стрела… потом ближний бой. Их много было.
Он попытался огрызнуться, но, встретив взгляд Владимира, осёкся и съёжился.
— Сколько? — бросил кто-то из толпы, и в вопросе звучала сдавленная тревога.
— Да кто ж их считал… — гонец мотнул головой, будто стряхивая с висков страшное видение. — Как саранча. Печенеги, и ещё кто-то…
Воздух в горнице становился всё плотнее, даже лампы будто светили тусклее.
— И что — тело? — Владимир спросил глухо, голос его дрожал, за каждым словом пряталась сдерживаемая злость.
Гонец заколебался, взгляд его скользнул вниз, пальцы дрожали.
— Не дали вынести. Они… они забрали, — выдавил гонец, голос его сорвался, как треснувшая струна.
В горнице поднялся тревожный шорох — не разговор, а будто волна, прокатившаяся по рядам: кто-то беспокойно подался вперёд, другой, напротив, попятился, отстранился, словно опасаясь заразного дыхания беды.
— Забрали. И всё? — Владимир повторил, тон его был опасно ровным, сталью ложился в воздух.
Гонец опустил голову, сглотнул, быстро оглядел собравшихся, как будто искал хоть тень поддержки в чужих лицах.
— Говори до конца. Сейчас, — бросил Владимир так, что даже лампы дрогнули в своих светильниках, а воздух стал густым, тягучим.
— Говорят… хан ихний… или князь… велел сделать чашу. Из… из головы, — гонец дрогнул, подбородок его подёргивался, слова шли с трудом, будто через порог слёз.
В зале кто-то резко выдохнул, громко, как удар кулака по столу.
— Из черепа? — переспросил боярин, не столько удивляясь, сколько с отвращением, голос его был глухим, натянутым.
— Да. Сказали: обложили золотом, пьют из него на пирах. Чтобы сила перешла, — ответил гонец быстро, будто хотел выкинуть слова изо рта, чтобы они больше не звенели в ушах.
— Суеверные псы, — процедил варяг, стиснув зубы; презрение сочилось в каждом звуке.
— Это слух. Слух! — другой боярин выкрикнул почти отчаянно, пытаясь отделаться от чужой правды, как от липкой паутины.
— Я говорю, что говорят. Я не стоял у них над костром, — огрызнулся гонец, но голос его дрожал, и даже руки подрагивали у пояса.
Владимир медленно повернул голову в сторону того, кто осмелился крикнуть о слухах. Боярин сразу опустил глаза, втянув шею, словно хотел спрятаться за собственным воротником.
Кира стояла неподвижно, спина её прижалась к столбу, плечи застыли. Она вдруг почувствовала, как дыхание стало мелким, сжатым — это ощущение пришло сразу, без всякой подготовки. «Вот оно», — мелькнуло где-то на самом дне, коротко, как щелчок в пустоте. Она знала, что всё это произойдёт, знала давно, даже заранее готовилась, будто ещё до этой зимы. Но одно дело — знать, а совсем другое — услышать, как чужой голос режет воздух. Тело среагировало само, как если бы кто ударил её раскрытой ладонью прямо в грудь: внутри всё сжалось, холод прошёл по спине.
— Дальше. Кто в Киеве? — спросил Владимир, голос его был твёрдым, но тянул за собой тонкую, болезненную ноту.
Гонец, заметив перемену, будто облегчённо перевёл дух, стал говорить быстрее:
— Киев — Ярополк. Уже сел. Люди говорят, бояре его приняли, дружина вся там.
— Олег? — в голосе того, кто спросил, звенела поспешность, почти выкрик.
— Олег у древлян. Сел у них, — быстро бросил гонец, и в горнице вдруг началось волнение: кто-то заёрзал, кто-то зашептался с соседом.
Движение за столом стало другим — привычная, почти деловая возня, когда каждый пытается нащупать почву под ногами. В воздухе повисла знакомая атмосфера торга: кто чей, кто кому должен, кто сейчас при власти, у кого руки длиннее.
— Значит, всё, — проговорил боярин с тонкими губами, слова его были тихими, холодными, будто чётко отсечёнными ножом. — Покой кончился.
— Ты что, радуешься? — варяг резко бросил ему, голосом, полным недоверия и злобы.
— Я не радуюсь, я считаю. Мы в Новгороде. А они там сейчас делить будут, — ответил боярин, не повышая голоса, но в каждом слове чувствовался расчёт, словно он уже продумывал следующую партию.
— Делить? — Владимир усмехнулся, коротко, зло, как бьёт кулак по стене. — Они делить будут?
Он шагнул к столу, опёрся ладонями так резко, что кубок, стоявший перед ним, подпрыгнул и качнулся, разливая вино по доскам.
— Они сейчас резать будут. Резать. И вас тоже, — произнёс Владимир, голос его звучал глухо, но за этой ровностью чувствовалась жёсткость, будто слова вонзались прямо в плоть.
— Да кто нас тронет? Мы ж Новгород, — буркнул купец, выставляя вперёд подбородок, в голосе его сквозила бравада, но глаза мелькнули, как у человека, которому не по себе.
— Тронут все. Если я промолчу — тронут. Если не промолчу — тронут. Разница только в том, кто первый ляжет, — продолжал Владимир, и каждое слово было тяжёлым, как молот, стучащий по гвоздю.
Кто-то из-за стола попробовал вставить реплику, но Владимир повернул голову — быстрым, тяжёлым движением, и собеседник тут же притих, втянув голову в плечи.
— Ты уверен, что Святослав умер? — спросил старший боярин, осторожно, почти шёпотом, словно надеялся, что вопрос не разбудит беду. — Может, ранен… может, ушёл…
Гонец вздрогнул, будто получил пощёчину.
— Да что вы… Ушёл… Там не уйти, там камень и стрелы. Там… там мужики плакали, вы понимаете? Мужики. Я сам видел, как плакали.
Голос его сорвался на крик, грудь ходила ходуном.
— Ты видел? — резко поднял голову Владимир, глаза его стали узкими, почти злыми.
— Я видел тех, кто был рядом! — выкрикнул гонец, слова срывались с уст, как рваные тряпки. — Я видел их лица. Я видел кровь на ремнях. Они не выдумывают такое. Они… они сами как мёртвые.
В зале повисла гнетущая тишина, только дыхание у кого-то было слышно особенно отчётливо.
Владимир сжал губы, замолчал. Руки его дрожали, едва заметно, но Кира увидела — пальцы вцепились в стол так, словно он хотел продавить древесину. Несколько секунд он просто стоял, борясь с чем-то внутри.
