— Я слышала. Люди шепчутся у ворот. Уже знают, — сказала Кира, смотря куда-то мимо него, будто слушая не его, а свой внутренний голос.
— Пусть знают. Лучше страх, чем слухи, — отозвался Владимир спокойно, но в словах его сквозила жесткая усталость.
Кира подняла на него глаза. Во взгляде её было что-то новое: ни страх, ни покорность, ни усталое примирение, а тихое ожидание неизбежного, то чувство, когда уже не надеешься, но всё равно держишься, не отводишь взгляда.
— Что теперь? — тихо спросила Кира, не отрывая руки от спины сына.
Владимир выдохнул, коротко, почти с усмешкой — в этом выдохе слышалась ирония усталого человека, который уже не удивляется ни беде, ни страху.
— Теперь живём, будто уже война, — сказал он, взгляд скользнул по комнате, задержался на оконце, где тусклый свет разбивался о сквозняк.
— А… она? — Кира спросила не сразу, словно боялась назвать войну прямо, будто слово само способно её приблизить.
— Она, — подтвердил Владимир, в голосе не было ни сомнения, ни надежды. — Ярополк не остановится.
Кира кивнула. Её пальцы мягко провели по спинке Братислава, он чуть вздрогнул, во сне всё ещё крепко уткнувшись в её шею. Пальцы у Киры дрожали — едва заметно, будто только она сама это ощущала.
— Я думала, хоть месяц дадут, — проговорила она, и голос был глухой, почти безнадежный.
— Не дадут, — Владимир покачал головой. — Я не дам им первым шагнуть.
Кира подняла на него взгляд — в глазах стояла усталость, но упрямства стало только больше.
— Ты уже решил?
— Да, — сказал Владимир, не отводя взгляда.
— И всё?
— Всё.
В комнате воцарилось молчание, только Братислав во сне вдруг тихо чихнул, и Кира аккуратно поправила на нём одеяльце, пригладила взлохмаченные волосы у виска, будто пыталась найти хоть что-то твёрдое в зыбком мире, чтобы удержаться.
Владимир смотрел на неё — взгляд стал мягче, но внезапно он произнёс спокойно, даже глухо:
— Я пришёл не спорить.
— Тогда зачем? — Кира подняла голову, в голосе зазвенела усталость, но в глазах промелькнула острая тревога.
— Приказать.
Она медленно распрямилась, лицо стало острым, черты напряжёнными, и Кира посмотрела на него уже иначе — как человек, который готов услышать самое трудное.
— Кому — мне? — спросила она с сомнением, будто надеялась, что ошиблась.
— Тебе, — коротко ответил Владимир.
— Слушаю, — сказала Кира, выпрямившись, и в голосе прозвучала сдержанная готовность.
Владимир вдохнул, будто вбирал в себя всю тяжесть предстоящих слов.
— Отныне сын не выходит из терема без стражи.
Кира моргнула, лицо её напряглось, губы чуть дрогнули.
— Что?
— Слышала, — повторил он, не повышая голоса.
— Ты… ты серьёзно? Он же ребёнок, — в голосе Киры появилось удивление, за которым таилась тревога.
— Тем более, — Владимир смотрел прямо, ни на миг не отвёл взгляда.
— Но кто на него пойдёт? Сейчас? — Кира пыталась возразить, будто хваталась за последнюю возможность.
— Не думай, что враги ждут, пока он вырастет. Двое у двери. Двое у окна. Двое у колыбели.
Голос его был ровным, без крика и злости, но от этой спокойной решимости по коже пробежал холод.
— Даже ночью? — спросила Кира, не веря.
— Даже ночью.
— Это… это слишком, — проговорила она, голос стал глуше, будто в ней что-то ломалось.
— Нет. Это нужно.
Кира резко отвернулась к огню, пальцы вцепились в одеяльце на Братиславе так, что побелели костяшки.
— Ты понимаешь, что я не смогу жить вот так? В запертой клетке, — тихо бросила она, не оборачиваясь.
— Я не про тебя. Я про него, — ответил Владимир, слова его были твёрдыми, отчётливыми.
— А он без меня не живёт.
— Значит, и ты не выходишь.
Кира резко повернулась, глаза её загорелись, в них полыхнула жгучая смесь обиды и гнева.
— Ты запираешь нас? — Кира смотрела прямо, в голосе дрожало возмущение, сдерживаемое только усталостью.
— Я защищаю, — ответил Владимир твёрдо, не отводя взгляда.
— Ты всегда так это называешь, — усмехнулась Кира, но в этой усмешке не было ни капли веселья.
Владимир наклонился вперёд, его голос стал ниже, жёстче, словно каждое слово вырубалось из камня.
— Я не позволю, чтобы с ним случилось то, что со мной. Чтобы потом ему рассказывали, чьим сыном он был. Он не будет «ничьим».
Кира молчала, дышала тяжело, будто воздух стал гуще.
— Я поставлю людей. Проверенных. Без лишних языков, — бросил Владимир.
— Сколько «проверенных» уже предавали тебя, Владимир? — тихо спросила Кира, голос её был усталым, но в нём прозвучал вызов.
— Эти не предадут.
— Ты так говоришь каждый раз.
— Потому что другого выхода нет, — голос Владимира стал ещё суше, он будто сжал кулак внутри себя.
Кира повернулась к нему, во взгляде её читалась глубокая усталость.
— Сколько им лет?
— Кому?
— Твоим стражам.
— Разные.
— Молодые?
Он нахмурился, брови сдвинулись на переносице.
— Что ты хочешь сказать?
— Молодые мечтают о подвигах. А подвиг — это всегда кровь.
— Я выберу тех, кто молчит. Не тех, кто мечтает.
— Молчание — не гарантия, — ответила Кира спокойно, но твёрдо.
Владимир промолчал, только подбородок его дрогнул. Они смотрели друг на друга, как люди, которые слишком многое уже проиграли и не могли остановить этот спор — даже если знали, что ничего не изменят.
— Я не хочу, чтобы ты боялась, — тихо сказал Владимир.
— Поздно, — выдохнула Кира.
— Я не хочу, чтобы он рос в страхе.
— А ты сам чего боишься?
— Потери.
— Уже потерял.
— Не его.
Кира перевела взгляд на сына. Братислав во сне пошевелился, вздохнул, кулачок прижал к щеке.
— Он не виноват, — сказала Кира.
— Знаю.
— И ты не виноват, — добавила она после паузы, и голос её стал совсем тихим, будто устала спорить даже сама с собой.
— Не говори так, — Владимир остановил её, в голосе прозвучало что-то глухое, упрямое.
— Почему?
— Потому что я должен быть. Должен стоять. Должен считать, — отрывисто бросил он.
— И приказывать.
— И приказывать.
Владимир встал, задержался у очага, долго смотрел на пламя, словно искал в нём ответ, потом подошёл к лавке, осторожно положил ладонь на голову сына. Братислав во сне не шевельнулся, только дыхание его стало глубже.
— Пусть растёт в тепле. Я сделаю всё, чтобы вокруг было холодно, но тут — тепло, — произнёс Владимир негромко, будто самому себе.
Кира выдохнула, плечи её поникли.
— Значит, ты всё решил.
— Да.
— И ничего не скажешь, чтобы я поверила, что это не страх, а разум.
— Я не прошу верить. Я прошу слушаться.
Кира кивнула — взгляд её был тяжёлым, в нём читалась покорность, усталость, но и тихое, упрямое сопротивление.
— Хорошо.
Владимир посмотрел на неё открыто, без улыбки, прямо — будто проверяя, услышала ли она главное.
— Я понял тебя?
— Понял.
— Тогда договорились.
— Договорились.
Он развернулся к двери, уже взялся за засов, когда Кира тихо окликнула:
— Владимир.
Он остановился, не обернулся.
— Если вдруг… если тебя не станет — они не тронут нас?
Владимир обернулся медленно, лицо его было непроницаемым, взгляд стал тяжёлым.
— Я поставлю тех, кто умрёт раньше, чем дотронется до вас.
Кира кивнула, пальцы её сильнее сжали одеяльце, она вгляделась в сына.
Владимир задержал взгляд, затем шагнул к двери и, не оборачиваясь, бросил через плечо:
— Двое у двери. Двое у окна. Двое у колыбели.
Дверь за ним закрылась.
Кира посмотрела на сына и, с трудом проглотив ком в горле, тихо сказала:
— Вот и всё, Братислав. У нас теперь своя осада.
Ветер был острым, беспощадным, полосовал щёки, вгрызался в пальцы так, что те немели, теряли всякую чувствительность. Волхов внизу шумел, глухо ворчал, словно огромный зверь, загнанный в глубокую яму, которому не выбраться на свет. Над городом тянулся сизый дым — тяжелый, жирный, клубами лез из кузниц, где молоты били по раскалённому железу, не зная ни отдыха, ни пощады. Копоть садилась на крыши, заливая черепицу, оставляя следы на ставнях, и вся ночь казалась не чёрной, а будто обугленной, с желтоватыми пятнами света — полумрак, в котором дышать было тяжело.
