На другом конце стола, на высоком резном стуле, сидел Братислав. Голова его чуть покачивалась, глаза были яркими, блестели в полумраке, губы влажные от молока. Кормилица стояла рядом, держа в руках глиняный кувшин; её пальцы дрожали, хотя она старалась это скрыть. Слуги выстроились вдоль стены, молча, переминались с ноги на ногу, смотрели в пол. Никто не осмеливался нарушить тишину.
Кира взяла ложку, медленно зачерпнула кашу, подула — струйка пара поднялась к лицу. Она внимательно вдохнула запах, будто хотела на ощупь определить, что в этой пище кроме зерна и соли.
— Кто варил? — спросила она негромко.
— Авдотья. С вечера поставила, к утру готова, — откликнулась одна из девушек, голос её был глухой, почти терялся в воздухе.
— Где Авдотья?
— На дворе, воду несёт.
— Позвать, — коротко велела Кира.
Девушка метнулась к двери, босые ноги застучали по полу, звук эхом разошёлся по светлице, будто пугливая мышь пробежала в тишине. Остальные слуги остались стоять неподвижно, словно вырезанные из дерева, в глазах у них застыла тревога.
Кормилица шагнула ближе, прижала кувшин к груди. Лицо её стало обеспокоенным, губы дрогнули, но сказать она ничего не решилась.
— Княгиня, остынет же. Ему нельзя холодную, — кормилица сказала это почти шёпотом, не решаясь вмешаться, но в голосе сквозила тревога.
— Не остынет, — спокойно ответила Кира, не отводя взгляда от миски.
Она поднесла ложку к губам, медленно попробовала кашу. Не глотнула сразу — задержала на языке, как лекарь, проверяющий вкус и крепость снадобья. В светлице все застыли, даже дыхание стало тише — все ждали её слова.
— Солью не переборщили. Горячая, — сказала она наконец.
Кормилица облегчённо выдохнула, плечи её опустились, из взгляда исчез страх.
— Так ему и надо, чтоб тёплая.
— Я сказала — горячая. Остудите, — повторила Кира, её голос стал твёрже, не допуская никаких возражений.
В это время в светлицу вошла Авдотья, щёки её были красными от мороза, а руки припорошены мукой; она тяжело дышала после улицы.
— Княгиня… — едва выдохнула она.
— Ты варила?
— Я, — кивнула Авдотья, опустив глаза.
— С чего зерно брала?
— Из мешка, что с осени, из-под лестницы. Там метка была.
— Кто мешок открывал последний раз?
— Никто. Он заперт был, — поспешно ответила Авдотья, её голос дрожал.
Кира взяла другую ложку, медленно зачерпнула ещё кашу и попробовала снова, движения были выверенными, осторожными.
— Горчит, — произнесла она, всматриваясь в Авдотью.
Авдотья резко побледнела, глаза её распахнулись, как у человека, который только что увидел беду.
— Как это горчит? Там только пшено, вода, соль, — Авдотья смотрела на Киру с испугом, будто надеялась, что сейчас княгиня улыбнётся и скажет, что всё в порядке.
— Горчит, — повторила Кира, и голос её стал ледяным, без единой дрожи.
— Принеси другую миску. Из котла.
Авдотья кивнула и кинулась к двери, юбка её метнулась по полу, ноги заскользили по половицам.
Кормилица растерянно перевела взгляд с каши на ребёнка, потом на Киру.
— Может, ложка…
— Молчи, — отрезала Кира, не поднимая головы.
Принесли вторую миску. Кира взяла ложку, не торопясь, попробовала кашу. Лицо её не изменилось, только глаза стали чуть темнее.
— Эта — нет, — спокойно произнесла она, чуть выдохнув сквозь зубы.
Она подвинула первую миску к себе, положила рядом ложку, пальцы дрожали, хоть она и старалась это скрыть.
— Эту не трогать, — приказала Кира.
— Княгиня, может, просто дно подгорело… — кто-то у двери осмелился подать голос, но слова прозвучали слабо, будто человек сам не верил, что это может быть правдой.
— Подгорелое я узнаю. Это другое, — Кира смотрела прямо, взгляд у неё был твёрдый, без тени сомнения.
— Ты хочешь сказать — яд? — выдохнул один из слуг, в голосе его смешались страх и неверие.
— Я хочу сказать — осторожность, — Кира ответила сдержанно, ни на миг не дрогнув.
Кормилица прижала кувшин к груди, слова у неё вырвались одними губами, почти беззвучно:
— Но кто бы посмел?
— Все, кому страшно жить, — сказала Кира так тихо, что в комнате будто похолодело. Слова её были остры, как нож, и каждый, кто слышал их, почувствовал это.
В этот момент в светлицу вошёл Владимир. Он шагнул через порог так резко, что воздух дрогнул, плечи его словно несли с собой мороз улицы. Взгляд сразу упал на миску, которую Кира отставила в сторону.
— Что тут? — голос Владимира прозвучал жёстко, он сразу почувствовал напряжение в воздухе.
— Завтрак. Проба, — Кира не сводила с него глаз, лицо её оставалось строгим.
— Что, опять? — он нахмурился, словно этот ритуал был для него мучительно знакомым.
— Не опять. Впервые.
— Ты серьёзно? — Владимир резко шагнул ближе, губы сжались.
— Очень.
— И ты пробуешь за ребёнка? — спросил он, и в его голосе скользнула тень презрения.
— Да.
— Это смешно.
— Нет. Это единственное, что у меня осталось.
Владимир медленно приблизился к столу, глаза его сузились, в них мелькнуло что-то настороженное, почти опасное.
— Яды. Думаешь, кто-то решится? Здесь, в моём тереме? — спросил он сдержанно, но в словах дрожала злая нотка.
— Думаю, решатся, если заплатят больше, чем ты.
Он усмехнулся коротко, лицо оставалось жёстким, как камень.
— Ты говоришь, как я.
— Потому что ты научил.
Владимир резко взял ложку, зачерпнул кашу из той самой миски, которую Кира отодвинула, и, не отводя от неё взгляда, проглотил.
— Не надо! — выкрикнула Кира, голос её дрогнул, она резко потянулась вперёд.
Он не отреагировал — просто проглотил, глаза его не моргнули.
— Не горчит, — сказал Владимир, будто это было доказательством.
— Ты ничего не чувствуешь, потому что привык к меду и мясу. Яд не всегда горчит сразу, — бросила Кира, голос стал жёстким, почти злым.
— Если умру — ты узнаешь.
— Не смей так, — Кира сжала губы, в её голосе прозвучало что-то болезненное.
— Уже сделал, — отрезал Владимир, поставил ложку на стол, движение его было резким, нервным.
— И что теперь? Что ты будешь делать дальше? Всё пробовать сама? — Владимир говорил резко, но голос его был глухим, в нём звучала усталость, как после бессонной ночи.
— Да, — ответила Кира. Она не отвела взгляда, плечи её выпрямились, голос звучал твёрдо.
— Каждый день? — Владимир сжал пальцы, костяшки побелели.
— Пока не останется никого, кому можно верить.
Он выдохнул шумно, опёрся ладонями о стол, склонился вперёд, будто пытаясь прожечь её взглядом доску.
— Тогда я прикажу, — бросил он.
— Приказывай.
— Никто не подойдёт к еде, кроме тех, кого я назову. Ни одна служка, ни одна повариха. Всё будет под стражей.
— Этого мало, — спокойно возразила Кира, не двигаясь.
— Хочешь — я сам буду пробовать?
Кира посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом.
— Нет. Если ты умрёшь — всё кончится, — сказала она просто, и в этих словах прозвучала неизбежность.
Владимир кивнул, лицо его потемнело, в глазах появилась хмурая решимость.
— Тогда так, — произнёс он после короткой паузы. — Ты пробуешь первая. Потом — стражник. Потом я. Потом — ребёнок.
— Это безумие, — тихо сказала Кира, не поднимая головы.
— Это порядок, — возразил Владимир.
Долгая, густая пауза легла между ними. Кира сжала пальцами край плаща, медленно произнесла:
— Тогда пусть принесут ещё три ложки.
Владимир коротко махнул рукой. Девушки у двери, до этого стоявшие в тени, высыпали в светлицу, торопливо исполняя приказ.
Пока накладывали кашу в новые миски, Кира не шевелилась — её руки дрожали едва заметно, как у человека, который слишком давно привык держать боль в себе, не выпуская наружу.
Владимир взял ложку, медленно съел порцию, не отводя от Киры взгляда. Его глаза были твёрдыми, как зимний лёд, — и ждали ответа.
