— Видишь? — голос Владимира звучал устало, но в нём не было сомнений.
— Да, — ответила Кира, не отрывая взгляда от сына.
— Всё. Теперь будет так каждый день.
— Каждый день, — тихо, но твёрдо повторила Кира, словно сама себе давала клятву.
Владимир повернулся к дверям, бросил через плечо:
— И пусть привыкают. Все. Мы теперь не люди, Кира. Мы — дом.
Кира кивнула, взгляд её был сосредоточен на мальчике.
— Дом, который не травят.
Владимир посмотрел на неё, губы его дрогнули, будто в нём шевельнулась почти забытая улыбка.
— Ты — волчица.
— А ты — тот, кто загнал нас в логово, — ответила Кира спокойно, голос её был ровным, холодным, но без укора.
Владимир чуть усмехнулся, на лице мелькнула тень прежней решимости, и он вышел, не оборачиваясь.
Кира снова взяла ложку, аккуратно зачерпнула кашу, подула на неё и едва коснулась губами, проверяя вкус ещё раз, как будто могла доверять только себе. Потом повернулась к сыну, протянула миску:
— Ешь. Мама проверила.
Братислав посмотрел на неё, улыбнулся, и в этот миг в холодной светлице словно потеплело — ненадолго, но достаточно, чтобы удержаться за этот хрупкий островок тепла.
Кира склонилась над колыбелью так низко, что пряди волос закрывали лицо, тень падала на щёки, делая её почти неузнаваемой. Одной рукой она откинула меховую накидку за плечо, другой быстро ощупывала доски, проверяла стыки, проводила пальцами по нижнему краю. В её движениях не было ни суеты, ни мягкости — всё было выверено, отточено, словно она перед боем обирала доспехи, а не укрывала ребёнка.
Она резко подняла подушку, и сразу, почти не глядя, нашла ладонью рукоять ножа. Лёд металла обжёг кожу, но Кира даже не вздрогнула — только крепче сжала рукоять, будто проверяя, что всё на месте.
— Княгиня? Вы… вы опять это… — голос девушки у двери дрогнул, словно тонкая ветка под снегом.
— Что опять? — резко отрезала Кира, не оглядываясь, её слова были остры, как само лезвие ножа.
— Колыбель… проверяете. Уже третий раз с утра, — пробормотала девушка, отчаянно пряча глаза.
Кира подняла голову, её взгляд был холодным, беспощадным.
— И что?
— Н-ничего… просто… — девушка запнулась, едва слышно сглотнула.
— Тогда молчи, — бросила Кира, и тишина в светлице стала ещё глуше.
Девушка попятилась к стене, лицо её побледнело, пальцы судорожно сжали край сарафана.
Кира вернулась к своему занятию: ладонь снова скользнула по доске, ноготь зацепил узкую щель — потом она дёрнула, проверяя прочность, колыбель жалобно скрипнула под её рукой.
— Если бы кто-то хотел сунуть сюда что-то, где бы он спрятал? — произнесла Кира, будто не к девушке, а самой себе, голос был ровный, глухой, но в нём слышалось напряжение, от которого дрожала даже тень на стене.
— Княгиня… я не знаю… — пробормотала девушка, сжавшись у стены.
— Вот тут. Под мехом. Или в складке ткани. Или сюда… — Кира перевела нож в левую руку, кончиком медленно прошлась по подгибу ткани.
Девушка ойкнула, глаза её расширились от ужаса и недоумения, но Кира не обратила на это внимания — взгляд её был сосредоточен только на ребёнке и на том, чтобы ни одна мелочь не ускользнула от неё.
— Не трогайте! Порвёте! — взмолилась девушка у стены, голос её звенел от страха.
— Новую сделают, — спокойно ответила Кира, не замедлив ни на миг.
— Это лучшая была… — почти жалобно прошептала служанка.
— Значит, сделают ещё лучше.
В этот момент в комнату вошла кормилица, на руках у неё был Братислав, розовый, сонный, с зажмуренными глазами. Лицо женщины было озабоченным, она нервно поправила накидку на плече.
— Он проснулся. Княгиня, может… — начала она осторожно, но Кира уже обернулась.
— Дай его мне.
Кормилица аккуратно передала ребёнка, стараясь не разбудить, и Кира сразу прижала сына к себе одной рукой, второй продолжая тщательно ощупывать боковую стенку колыбели, ни на секунду не теряя сосредоточенности.
— Княгиня… ну, нельзя же так… — пробормотала кормилица, тревога проступила в каждом движении, в каждом слове.
— Новое — не значит безопасное, — тихо, но твёрдо сказала Кира, не отрывая глаз от своей работы.
— Но кто… кто посмел бы… — кормилица едва слышно выдохнула, будто боялась даже думать об этом.
— Все, — бросила Кира, и её голос был резким, как хлёст плети. — Все, кому страшно жить при новом князе. Все, кто надеется, что без нас будет легче. Все, кто думает, что ребёнок — слабое место.
Слова её ударяли, как молот по наковальне, каждая фраза отзывалась холодом в груди.
Кормилица перекрестилась, побелела, отступила к стене.
— Ох, ну… вы так говорите… аж мороз, — пробормотала она.
— Мороз — это хорошо. Значит, будешь внимательнее, — Кира не смягчила ни голоса, ни взгляда.
Дверь скрипнула, тяжёлые шаги вывели в светлицу стражника. Он остановился у порога, постукивая пальцами по рукояти меча.
— Княгиня… князь велел проверять окна каждые полчаса, — доложил он, с трудом подбирая слова.
— Уже проверили?
— Да. Снаружи.
— А изнутри?
— Изнутри… нет.
Кира взглянула на него — глаза её были острыми, как свежеотточенный клинок.
— Тогда начни, — сказала Кира, не повышая голоса, но в её словах была такая властность, что стражник вздрогнул.
Он замялся, по лицу скользнула тень растерянности.
— Мне… к окну подойти?
— А что, по‑твоему, значит «проверить окно»? — холодно спросила Кира, её глаза стали ещё уже.
— Ну… я думал… глянуть, — пробормотал стражник, неуверенно переминаясь.
— Иди. Проверь.
Он шагнул к окну, постучал по раме, потянул створку, дёрнул несколько раз.
— Открывается, — доложил он, обернувшись.
— Вот это и плохо. Заприте.
— На что?
— На что угодно. Хоть на кость, хоть на верёвку. Чтобы никто не пролез.
Стражник колебался, голос его стал тихим:
— Князь не велел…
— А я велю, — перебила Кира, ни на миг не смягчившись.
Он вытянулся по струнке, лицо стало серьёзнее, подбородок дрогнул.
— Слушаюсь.
Когда он вышел, в светлице вновь стало тихо. Кормилица наклонилась ближе, голос у неё был почти шёпотом:
— Кира… это уже… я не знаю…
— Что — не знаешь? — Кира посмотрела на неё, в её взгляде не было жалости.
— Так жить нельзя, — еле слышно выдохнула кормилица.
— Можно. И нужно, — отрезала Кира.
Она аккуратно уложила ребёнка в колыбель, пригладила мех, внимательно осмотрела края, чтобы ни одна нитка не торчала наружу. Все движения были неспешными, выверенными, будто в каждом шаге скрывалось решение — жить наперекор страху.
Затем Кира снова подняла нож, её пальцы крепко обхватили рукоять, и она задержалась у края колыбели, медленно опускаясь на колени.
— Этот под подушкой будет всегда, — сказала она спокойно.
— Но вдруг он… маленький же… — кормилица выдохнула испуганно.
— Я надену чехол.
Кормилица ахнула, но больше не спорила, глаза её наполнились страхом и сочувствием.
Кира осторожно, двумя пальцами, словно проверяя вес или остроту, подержала нож, а потом спрятала его в чехол, положив под подушку. Её дыхание стало чуть глубже, а взгляд сосредоточенным — как у человека, для которого покой невозможен, но безопасность — единственный смысл каждого дня.
— Если кто-то войдёт — я успею. Две секунды. Одной рукой заберу его. Другой — ударю, — Кира произнесла это твёрдо, почти шепотом, но в комнате стало ощутимо холоднее.
— Княгиня! — кормилица не выдержала, выкрикнула так громко, что у самой голос сорвался.
— Это не обсуждается, — отрезала Кира, даже не повернув головы.
У двери девушка едва слышно пискнула:
— А вы… спать-то когда будете?
— Потом. Когда война кончится, — сухо бросила Кира.
— Но… княгиня…
— Если хочешь жить — учись молчать.
Девушка тут же замолчала, лицо стало почти прозрачным от страха.
