Владимир стоял на крепостной стене, ладонью опирался о холодный, влажный камень. Шапку он снял, волосы трепал ветер, забрасывал их на лоб, по щеке полоснула снежная крупа, колкая, как соль. Он стоял недвижимо, смотрел вниз: огни внизу казались неясными, словно кто-то небрежно раскидал угли по сырому снегу; редкие люди, завернувшись в шерстяные плащи, спешили по улицам, вжимаясь в стены, боясь промокнуть под копотью и снежной крошой.
Позади послышались шаги — осторожные, как у человека, который не знает, стоит ли подходить ближе.
— Князь. Стужа. Иди в дом, — раздался голос Добрыни, хриплый, будто сам ветер выдрал у него половину сил.
— Не спится, — ответил Владимир, не оборачиваясь.
— И всё равно. Простынешь, — упрямо повторил Добрыня, подступая ближе.
— Простыну — не страшно, — бросил Владимир. Его голос был ровным, но в нём проскальзывала усталость.
Добрыня остановился рядом, скользнул взглядом вниз, где огнём дымили кузни.
— Кузни дымят. Все трое к утру будут готовы.
— Пусть дымят. Пусть Киев видит, — Владимир сжал ладонь на холодном камне.
— Из Киева не видно.
— Пусть слышит тогда.
Молоты били внизу размеренно, и этот глухой ритм словно задавал новое сердце всему городу. Стук железа расходился по стенам, отдавался в ладони, и казалось — не только кузни работают, а сам город дышит вместе с железом, готовясь к тому, что принесёт рассвет.
— Люди спрашивают. Что будет дальше, — пробормотал Добрыня, словно между делом, но в его голосе чувствовалась тревога, накопившаяся за долгую зиму.
— Скажи — жить будут, — ответил Владимир, даже не моргнув, будто уже много раз говорил это сам себе.
— А правду? — переспросил Добрыня, не спеша, но в тоне мелькнула просьба, будто он хотел, чтобы хоть кто-то сказал честно.
— А правду — не говори, — твёрдо бросил Владимир.
Добрыня затих, смотрел вниз, где огонь кузниц гудел в ночь, потом вздохнул — изо рта вырвалось облако пара, сразу растаяло в ветре.
— Мал пацан твой. Спит там?
— Спит, — коротко ответил Владимир.
— И хорошо. Пусть хоть он не знает, — Добрыня махнул рукой, будто пытался прогнать тревогу.
Владимир провёл ладонью по лицу, стёр с век усталость, но тревога осталась в глазах.
— Он будет знать. Рано или поздно.
— Не спеши, — сказал Добрыня, глядя куда-то за стену, в темноту.
— Я не спешу. Просто… не хочу, чтобы он рос таким же.
— Каким — таким же? — переспросил Добрыня, прищурившись.
— Сыном того, кого не ждут, — тихо ответил Владимир.
Добрыня хрипло усмехнулся, в глазах мелькнуло что-то жесткое, привычное.
— Теперь-то ждут.
— Не меня. Мою кровь ждут, чтоб пролить.
— Ты сам её проливаешь, — бросил Добрыня, не обвиняя, а словно констатируя.
— Потому что иначе — моя.
Они замолчали, оба смотрели вниз: где-то в глубине улиц крикнул кто-то — то ли кузнец, то ли пьяный стражник, — эхо ударилось в стену, прокатилось по башням и затихло.
— Ярополк пойдёт. Не сразу, но пойдёт, — сказал Добрыня после долгой паузы, голос его стал особенно тяжёлым.
— Знаю, — ответил Владимир, не отводя взгляда.
— У него люди, золото, дружина.
— У меня стена.
— Стеной не удержишь, если он ударит с двух сторон.
— Удержу.
— Как? — Добрыня вскинул брови, искоса посмотрел на князя.
— Головой, — коротко бросил Владимир.
Добрыня криво усмехнулся, борода его дрогнула, а в глазах мелькнула хмурая, горькая насмешка.
— Головой? Много кто держал головой — потом этой же головой пировали, — хрипло бросил Добрыня, в голосе слышалась горечь, выстраданная не раз.
— Пусть попробует, — Владимир снова уставился вниз, на переплетённые дымом крыши. Ветер проносил чёрные полосы между избами, будто кто-то выдыхал на город угольную пыль.
— Они не понимают, — тихо сказал он, — думают, что смерть отца — просто весть. А это — знак. Всё теперь на нас. Всё.
— Тебе двадцать четыре, — заметил Добрыня, чуть мягче, чем прежде. — Не «всё», а только начало.
— Начало чего?
— Твоего правления.
— Моего конца, — отрезал Владимир. Сказал это просто, без жалобы, без угрозы.
Добрыня собрался возразить, но только переместился ближе, чтобы ветер не унёс слова. Его плечи заслонили кусок неба.
— Я помню, как ты на него смотрел, когда тебе было десять, — негромко проговорил он. — На Святослава. Он всегда возвращался.
— А теперь не вернётся, — отозвался Владимир, даже не пытаясь скрыть боль.
— Так вот, — сказал Добрыня, — ты не обязан быть как он.
— Не могу быть другим.
— Можешь.
— Нет, — голос Владимира стал совсем глухим, упрямым. — Теперь уже нет.
Он неожиданно сжал кулак и со всей силой ударил по холодному камню стены. Глухой стук прорезал ветер, мелкие осколки полетели в темноту, но боли он, кажется, не почувствовал.
— Он ушёл — и всё свалил на меня. Понимаешь? Всё! Теперь я отвечаю за это: за дым, за молоты, за страх, за людей, за ребёнка…
Владимир резко вдохнул, словно в груди что-то сжалось, не давая дышать.
— А я ещё не умею быть старым.
Добрыня пожал плечами, лицо его было закрытое, взгляд уходил в ночь.
— Старым и не надо. Надо быть живым.
— Живой князь долго не живёт.
— А мёртвый никому не нужен.
Владимир усмехнулся, коротко, без искры, будто поперхнулся этим смехом.
— Вот и выбор. Или они, или я.
— Так всегда было.
— Нет, — Владимир посмотрел вдаль, глаза его сузились, тёмные, усталые.
— Раньше я думал, есть ещё третье, — сказал Владимир тихо, словно говорил сам с собой, слова едва слышно терялись в ветре.
— Какое? — переспросил Добрыня, но в голосе не было настояния.
— Неважно.
Он замолчал, глядя на город, где серый дым полз по крышам, а огни дрожали в узких улочках, будто не выдерживали холода.
— Теперь я или они. Третьего не будет.
Добрыня только кивнул, губы его поджались в тонкую линию. Взгляд скользнул по лицу Владимира, задержался на руке, сжимающей край стены, но он ничего не сказал.
— Тогда я пойду. Людей к смене надо, — бросил Добрыня, уже уходя, плечи его растворялись в полумраке башни.
— Иди.
Добрыня исчез, шаги его затерялись в шуме ветра и далёких кузниц. Владимир остался один, над ним нависло низкое небо, снег начал падать — редкий, острый, он садился на плечи лёгкой россыпью, таял на горячей коже, оставляя тонкие дорожки влаги.
Владимир снял шапку, опустил голову, позволяя ветру хлестать по лицу, будто выгоняя из него остатки тепла. Он вдыхал этот ледяной воздух, слушал стук молотов внизу, равномерный и упрямый, — и вдруг почувствовал, как сердце города будто синхронизируется с его дыханием, замедляется, становится крепче.
«Вот и всё», — промелькнула у него в голове тяжёлая мысль.
Он стоял на стене ещё долго, пока снег не покрыл его плечи плотным белым слоем. Потом медленно развернулся, шагнул к лестнице, не оглядываясь ни на город, ни на реку, ни на небо.
Юноша, что поднялся на стену, вниз уже не спускался. Спустился князь.
Глава 48. Волчица и детёныш
Семь месяцев минуло с тех пор, как Кира родила Братислава, и зима всё ещё сковывала Новгород своим ледяным дыханием.
Утро было тусклым, серым, словно солнце застряло где-то за дымкой, не решаясь подняться над промёрзшей землёй. В светлице горела одна-единственная лучина, её дрожащий, хрупкий свет едва освещал углы, делал стены ещё более бледными, а на медном котле с кашей вспыхивали редкие отсветы, будто пятна янтаря на старой бронзе.
Кира сидела у стола, спина выпрямлена, движения медленные, сдержанные, как у человека, привыкшего не спешить, не ронять ни одного жеста зря. На ней был тёплый, тяжёлый плащ, запахнутый до самого горла — под ним скрывалась её усталость, хрупкость, устоявшееся бессилие, которое не должно было быть видно никому. Перед ней стояла деревянная миска, от каши поднимался густой пар, пахло пшеном, солью и молоком — запах привычный, почти детский.
