Кира снова подняла подушку в колыбели, уверенно проверила края, спрятала нож так, чтобы он был под рукой. Села на лавку, выпрямилась — спина ровная, подбородок чуть поднят.
— Вот так. Вот так теперь будет всегда.
Кормилица тяжело выдохнула, голос у неё дрожал:
— Кира… вы стали… как волчица.
Кира посмотрела прямо, взгляд был холодным, но ясным, никакой тени смятения.
— Нет. Волчица защищает только зубами. А я — головой.
Она встала, шагнула к столу, взяла второй нож — маленький, с резной ручкой, тот, что обычно держала для хозяйственных дел. Вернулась к колыбели, аккуратно положила нож под мех у ног сына.
— Это зачем? — прошептала кормилица, ужас не сходил с её лица.
— На случай, если первый заберут.
Кира наклонилась, медленно провела ладонью по щеке сына — мягко, но решительно, будто присягу давала себе.
— Теперь всё правильно. Теперь он в безопасности.
Она не улыбнулась, не дрогнула — просто выпрямилась и замерла, с прямой спиной, взглядом, в котором не осталось ни страха, ни растерянности. Только твёрдая решимость человека, который уже не боится показаться безумным — слишком много безумия было вокруг, и только её настороженность ещё могла удержать этот дом.
Горница, ещё недавно казавшаяся тихой и тёплой, теперь воспринималась клеткой, но клеткой, которую Кира упрямо превратила в крепость.
Кира уложила Братислава, тщательно расправила мех у головы, провела ладонью по щели у окна — не дует ли. Только когда убедилась, что всё в порядке, медленно опустилась на лавку у очага. Лежать она не умела — не теперь. Вытянулась вдоль досок, положила голову на согнутую руку, глаза не закрывала: взгляд упрямо упирался в потемневший потолок, но уши улавливали каждый звук за стеной и в комнате — никакой стражник так не умеет.
В углу, где тени ложились особенно густо, тихо скрипнула доска. Кира вскинула голову мгновенно, тело напряглось, как у зверя.
Девушка-служанка, едва заметная в полумраке, вздрогнула, стала ещё меньше.
— Я… только… воду поменять. У него там кувшин…
— Тихо делай. И без лишних шагов, — отрезала Кира, её голос был острым, резким, словно нож по ледяному воздуху.
— Я стараюсь… — прошептала девушка.
Она осторожно поставила кувшин, но крышка всё-таки стукнула по дереву — звук прозвучал в ночи слишком громко. Кира резко приподнялась, ладонь её метнулась под подушку, к ножу.
— Прости! Прости, княгиня, я не хотела… — зашептала служанка, голос у неё дрожал.
— Не извиняйся. Просто делай тише. Всегда.
Кира медленно отпустила рукоять, взгляд её оставался твёрдым и настороженным.
— Я буду… я буду, — пробормотала девушка и поспешно выскользнула за дверь, стараясь не издать ни звука.
Кира снова улеглась на бок, но глаза не сомкнула, тело не расслабилось. Всё внутри по-прежнему оставалось натянутой струной.
«Спать нельзя. Если усну — усну слишком глубоко. Он может заплакать, кто-то может войти, дверь может скрипнуть… всё может», — думала она, не позволяя себе ни на миг уйти в дремоту.
Снаружи послышался тихий кашель. Кира тут же подняла голову, голос стал требовательным:
— Ты жив?
— Жив. Просто… горло, — донёсся приглушённый, смущённый голос стражника.
— Кашляй тише.
— Попробую.
Она снова опустилась на лавку, но уши продолжали цепляться за каждый звук — как мышь, что не спит даже днём.
Тихий, осторожный стук — три раза, как сигнал. Кира напряглась, рука снова скользнула к ножу под подушкой, мышцы застыли. Всё вокруг затаилось, ночь перестала быть мягкой.
— Кто? — Кира приподнялась, голос её прозвучал тихо, но резко, рука не отпускала рукоять ножа.
— Я, — отозвался Владимир. Голос у него был низким, твёрдым, будто скребли камнем по камню.
— Откройте, — коротко приказала Кира.
Стражник отворил дверь, впуская князя. Владимир вошёл почти неслышно, шаги его были осторожны, будто он боялся нарушить эту тонкую, тревожную тишину. Снял шапку, окинул быстрым взглядом всё вокруг: колыбель, мех, стража у двери, Киру, растянувшуюся на лавке, напряжённую и настороженную.
— Ты опять не спишь, — тихо заметил он.
— Не могу.
— Почему? — Владимир сел на самый край лавки, рядом, осторожно, словно приближался к дикому зверю.
— Потому что тише надо жить. А мир стучит, — отозвалась Кира. В голосе её прозвучала усталость, но и внутренняя крепость.
Владимир замолчал, опустил голову, задумчиво поводил пальцами по шапке.
— Я слышал, ты опять нож под подушкой держишь.
— Да, — Кира смотрела прямо, глаза её не дрогнули.
— Это… слишком.
— Нет.
Владимир провёл ладонью по лицу, вздохнул тяжело, так, что плечи у него поникли.
— Кира, послушай. Я поставил стражу. Двое у двери, двое у окна.
— Стража может уснуть.
— Я им велел не спать.
— Ты велел. А спать хочется всем, — коротко бросила Кира.
Он замолчал, лицо стало строже, тяжёлое молчание зависло между ними. Было видно, что он не знал, что ещё можно сказать — и что бы ни сказал, вряд ли это принесёт ей покой.
Братислав во сне тихо пискнул, перевернулся. Оба повернули головы к колыбели, их взгляды на миг встретились в полумраке, и в этих взглядах было больше, чем в любых словах.
— Он часто так? — тихо спросил Владимир, бросив взгляд на колыбель.
— Да, — отозвалась Кира, её голос стал чуть мягче.
— Почему?
— Потому что он ребёнок. Ты забыл, как дети спят?
В голосе прозвучала усталость и что-то почти материнское, как будто Кира наконец позволила себе не быть только стражем.
— Я… не помню. Меня няни растили, — признался Владимир, опустив голову, в его тоне послышался стыд, неловкость.
Кира чуть улыбнулась, едва заметно, только уголки губ дрогнули.
— Ну вот. Значит, не помнишь, — сказала она, и усталость в её голосе стала теплее, как после долгой грозы.
Владимир расслабился, плечи опустились, он выглядел моложе, почти растерянно.
— Я могу… посидеть здесь? — неуверенно спросил он.
— Сиди. Только не шуметь.
Он сел на пол рядом с лавкой, осторожно, чтобы не скрипнуть, опёрся спиной о край. Движения его стали медленнее, как у человека, которому наконец разрешили отдохнуть.
— Ты хоть немного поспишь? — спросил он, глядя в пол.
Кира медленно кивнула, её взгляд скользнул к сыну.
— Может. Если ты тут будешь.
— Я буду.
— Но если уснёшь…
— Не усну, — пообещал он, тихо, уверенно.
Кира прикрыла глаза, не до конца — как зверь, что может притвориться спящим, но уши её по-прежнему улавливали каждый шорох: шаги внизу, треск лучины, дыхание сына и Владимира.
— Кира… тебе ведь тяжело, — осторожно сказал он.
— Всем тяжело, — коротко бросила она.
— Но ты… ты совсем не отдыхаешь.
— А когда? Когда у двери могут стоять люди, которые считают, что наш сын — ошибка?
Владимир вздрогнул, черты его напряглись, лицо стало резким, глаза сузились. В нём вдруг проснулась злость — не на неё, а на весь тот мир, который, кажется, каждую ночь хотел войти в эту комнату без стука.
— Я их всех вырежу, если что, — глухо сказал Владимир, и в голосе его звучало не обещание, а приговор.
— Проблема не в том, что кто-то придёт с мечом. Проблема в том, что придут тихо. Яд, петля, подкуп, подбрасывание… Это тише, чем меч, — Кира не смотрела на него, только в окно, за которым ползли тени. Голос её был холодным, твёрдым, без страха.
Владимир тяжело выдохнул, плечи его опустились, будто сбросили невидимый груз.
— Я ненавижу, что ты так говоришь.
— Почему?
— Потому что это правда.
Молчание было долгим, только Братислав во сне опять тихо пискнул, словно подтверждая слова Киры.
Владимир не сразу, но всё-таки спросил:
— Я… могу его покачать?
Кира медленно повернулась, посмотрела на него — взгляд был мягче, чем раньше.
— Можешь. Только медленно.
