— Тогда будешь слушать, — Владимир почти бросил это, резко, не оставляя места для споров.
Где-то в углу кто-то покашлял, скрипнула доска под ногой — дружинник отступил, запах дыма стал гуще, в нём чувствовалась тревога, будто сама печь угрожала обвалиться. Воздух был тягучим, будто горница сжималась от тяжести слов.
Владимир тяжело выдохнул, его лицо выражало досаду — усталость человека, вынужденного объяснять очевидное.
— Послушайте, — заговорил он, медленно обводя зал взглядом. — У нас два выхода. Первый — ждать, пока Ярополк соберёт всех, кого только сможет, и придёт сюда, в самый город. Второй — я ухожу за море, веду варягов и возвращаюсь с такой силой, что тут никто не устоит. Всё.
— А если он придёт, пока тебя нет? — боярин сорвался на крик, не выдержав собственного страха. Его пальцы дрожали на столе, губы сжались.
— Тогда держите, — бросил Владимир резко, и в этом было что-то от приговора. Он развернулся, шагнул к двери, за спиной его вытянулись тени.
— Если не удержите — сгорите, но не отдайте город моему брату. Я вернусь. И заберу.
В этот момент Кира, вся сжавшаяся у стены, шагнула вперёд, так тихо, что плащ едва заметно шелестнул по полу. В глазах её стояла пустота, лицо было бледным.
Владимир сразу заметил её движение, но не приблизился — взгляд его задержался на ней, но между ними оставалось расстояние, будто невидимая стена.
— Когда ты… уходишь? — прошептала она, едва выдавливая слова, голос был хриплым, неуверенным.
— Скоро. Как только вода откроется — сразу уйду.
— Это… через день? Через два? — её рука сжалась на плаще, дыхание стало неровным.
— Может, даже сегодня ночью, — ответил он, чуть приглушённо.
Кира моргнула быстро, резко — в глазах не было ни слёз, ни жизни, только усталость.
— Ты скажи… мне скажи, когда. Не уходи молча.
Владимир бросил взгляд по сторонам — на бояр, на дружинников, его голос стал громче, тверже, для всех.
— Я скажу.
Но в глазах его была только она, никакая публика больше не существовала.
Добрыня недовольно пробормотал, в его голосе сквозила усталость и раздражение:
— Княгиня… он сам не ведает, когда идти.
— Пусть узнает. И скажет мне, — Кира подняла голову, её тон был резким, в нём сквозила решимость. Её слова будто рассекли воздух, вызвали замешательство у мужчин, стоящих вдоль стен. Несколько опустили глаза, смущённые её прямотой, но никто не осмелился возразить.
Владимир подошёл ближе — шаг, ещё один, но остановился в шаге от неё, дыхание его смешалось с тяжёлым воздухом залы.
— Я… оставлю стражу. Большую, — Владимир говорил тихо, но в голосе скользила усталость, как будто эти обещания уже казались ему пустыми.
— Мне не стража нужна, — ответила Кира, не отводя взгляда. — Мне нужно знать.
— Ты узнаешь, — пообещал он, коротко, почти жестко.
Кира едва заметно кивнула, её лицо словно застыло, ни одна мышца не дрогнула. Тени от лампад дрожали на стенах, казалось, будто сама комната наполнилась ожиданием. Внутри у неё всё обрывалось: «Он уже не здесь. Он уходит. Мы останемся. В городе, которого все боятся — и которого бояться надо. И я одна, с ребёнком». Мысль пульсировала в голове, заставляя пальцы сжиматься в кулак.
Бояре заговорили громче, сперва поодиночке, потом все разом — гулкий ропот прокатился вдоль стен, затрагивая каждого.
— Князь, а если варяги цену поднимут? — голос один звучал с опаской, будто боялся услышать слишком дорогую правду.
— А если не пойдут? — вторил другой, наклоняясь вперёд, тревога звенела в его словах.
— Тебе одному плыть опасно, — бросил третий, его рука сжала край стола, костяшки побелели.
Владимир поднял руку, жест был резкий, властный — и в ту же секунду голоса стихли, будто разом оборвались.
— Я плыву не один. Беру лучших, — отчеканил он, взгляд стал острым, твёрдым. — Беру плату. Вернусь — со щитом.
— Или на… — неуверенно пробормотал кто-то из бояр, но его голос тут же захлебнулся.
Владимир резко обернулся, его глаза сверкнули, как лезвие ножа.
— Я вернусь, — бросил он так, что спорить больше не посмел никто.
Тот боярин невольно отшатнулся, будто получил по лицу. Густой воздух заледенел, все снова притихли.
Кира смотрела на Владимира, и в этот миг он казался ей чужим — в плечах, вытянутых под тяжёлым мехом, в подбородке, поднятом выше обычного, в том, как он не позволял себе дрогнуть ни жестом, ни словом. Внутри него всё наверняка колотилось от страха, но он не покажет — даже ей.
— Владимир, — позвала Кира, и голос её прозвучал уверенно, почти жёстко, без прежней дрожи.
Он остановился, обернулся, будто отозвался не на имя, а на что-то гораздо более важное. В его взгляде промелькнула тень, мгновение молчания вытянулось между ними туго, как струна.
— Вернись живым, — сказала она. Не просьба, не приказ — необходимость, в которой не было ни сантимента, ни пафоса.
Владимир задержал на ней взгляд, долго и пристально, как будто вглядывался в глубину, в то, что остаётся за словами. Лицо его было неподвижно, но под скулами играла судорога. Он словно примерял — возможно ли это: вернуться живым.
— Ради вас двоих — вернусь, — выдохнул он наконец, и в этих словах прозвучала странная, неуверенная нежность, едва уловимая для постороннего уха.
Он резко повернулся, тяжёлый мех качнулся на плечах, и, не оборачиваясь, бросил в сторону дверей:
— Готовить ладьи. Сегодня же.
Горница тут же взорвалась шумом — тяжёлые шаги, глухие возгласы, лязг оружия, хлопки по плечам. Мужчины кинулись к дверям, их обувь громыхала по деревянному полу, задевая лавки, столы, друг друга.
Кира осталась стоять посреди залы, сжала пальцами край плаща так крепко, что костяшки побелели. Глаза её горели, но внутри разрасталась тяжёлая пустота.
Она знала: трещина между ними пролегла уже сейчас, при всех, и ни слова не склеят её обратно. А когда придёт ночь и князь уйдёт за морем, эта трещина только станет глубже.
Лёд под ногами хрустел, будто предатель — каждый шаг отзывался коротким треском, похожим на вздох перед обвалом. Ветер хлестал по лицу острыми, режущими струями, тянул полы плаща, будто пытался вырвать её из этого места, вернуть к терему, к теплу, к безопасности. Но Кира стояла, не двигаясь, у самой кромки замёрзшей пристани, прижимая Братислава к груди так крепко, что ребёнок тихо пискнул, уткнувшись лицом в её ворот. Она чуть покачала его, как будто хотела извиниться — за холод, за всё.
Слева над бухтой звенел и гремел труд: вёсла скрипели, их укладывали в прорези, проверяли ремни, досматривали снасти; глухие удары дерева об дерево сливались с хрипами и короткими приказами. Кто-то ругнулся, поскользнувшись, упал, засмеялся нервно — и смех быстро потонул в ветре. В воздухе стоял запах дыма, смолы, мокрого снега и железа — запах дороги и войны.
Сквозь этот шум шёл Владимир. Шёл медленно, уверенно, и люди расступались перед ним — не как перед князем, а как перед тем, кто уже выбрал путь, и остановить его невозможно. В его шаге была сдержанная ярость, та, что делает сильных людей страшными. Мужчины опускали глаза, притворяясь занятыми.
Он подошёл почти вплотную. Между ними взвился ветер, поднял снег, бросил ему в лицо рыжую прядь, и та, колыхнувшись, задела Кирину щёку. На миг всё стихло — шум, крики, даже треск льда — будто само пространство вокруг притихло.
Владимир посмотрел на ребёнка. Долго, слишком долго — взглядом человека, пытающегося запомнить каждую черту. Его глаза, усталые, сухие, на мгновение смягчились, и Кира почувствовала нечто невыносимое: хотелось прикрыть сына, спрятать от этого взгляда, от той безысходной нежности, что была страшнее ярости.
Он поднял руку и коснулся ладонью головы Братислава. Пальцы дрогнули — совсем чуть-чуть, но она это заметила. Ветер тут же сорвал тепло этого жеста.
— Он тёплый? — спросил Владимир, голос хрипел, будто через камни.
