— В светлице чтобы было тепло. Свечи зажги. Всё, — бросила она коротко, и в голосе прозвучало то, что не терпит возражений.
Служанка моментально кивнула и юркнула прочь, по полу заторопились быстрые шаги, от которых доски чуть загудели.
Кира шагнула к светлице, движения её были медленными и тяжёлыми, будто чужое тело вело её вперёд, а не собственная воля. Внутри царила тьма, лишь одна тонкая лучина дымилась в углу, бросая на стены зыбкий, неуверенный свет, от которого казалось, что комната колышется, дышит сама по себе.
Она осторожно уложила сына на лавку, придерживая его крошечную голову. Склонилась низко, почти касаясь губами мягких волос, и долго прислушивалась к его дыханию — ровному, живому, чуть хриплому от сна.
Кира выпрямилась, неловко, будто у неё ломило спину. Зажгла ещё одну лучину — огонёк вспыхнул, пугливо побежал по стене, отбрасывая на потолок рваные тени. Всё в светлице было привычным, до боли знакомым: шкура на лавке, вышитые полотенца с затёртыми краями, травы в пучках под потолком, тягучий запах воска и чего-то сухого, осеннего. Но теперь всё это вдруг стало чужим, как берлога, в которую загнали и заперли дикого зверя.
Служанка вернулась неслышно, обе руки у неё тряслись — кувшин с горячей водой едва не выпал. Она поставила его на скамью, отступила, взгляд метался между полом и лицом Киры.
— Я… поставила кувшин… горячая вода, вот… Ещё дров подбросила в печь… Княгиня… вы…
Слова застряли в горле, будто их перерезало чьё-то чужое присутствие. Кира резко обернулась, тень от волос полоснула по щеке, глаза сузились.
— Что?
В голосе зазвенело раздражение, холодно и отчуждённо.
— Вы… ладно? — Девушка проглотила остаток фразы, быстро опустила голову.
— Просто… там, на пристани кричали… и князь… он…
— Князя нет. Всё, — оборвала Кира, не поднимая тона, но ледяная твёрдость в её голосе заставила служанку опустить плечи.
Поняв, что разговор окончен, служанка наклонилась, поклонилась слишком низко, будто надеялась этим уменьшить свою вину, и поспешила к двери, прижимая руки к животу.
— Я… если что, у двери.
— Иди.
Девушка выскользнула, словно мышь в щель, стараясь не стучать каблуками по полу, будто боялась потревожить воздух.
Кира медленно села рядом с ребёнком, плечи её опали, руки дрожали от усталости, не от холода, несмотря на то, что тёплый пар всё ещё поднимался из кувшина. Она провела ладонью по узкому плечу Братислава, чувствуя его крошечное тельце под пальцами. Мальчик хмыкнул, не открывая глаз, звук получился хриплым, слабым.
— Эй. Мы… одни теперь, — произнесла Кира почти беззвучно. Голос её сорвался, дрожал.
Она замолчала, долго смотрела в угол, где свет от лучины метался по стене, отчаянно спасаясь от тьмы. В груди всё стало тяжёлым, плотным, как вода, которую не проглотить.
«Он… на ладье. Уже далеко. И это… всё на мне», — мелькнула мысль, от которой захотелось сжаться, уйти внутрь себя, исчезнуть.
Кира обхватила голову рукой, локтем уткнувшись в колено. Сидела так, пока не начала побаливать шея, — только дыхание Братислава разрывалось тёплыми облачками в ночной тишине.
В дверь неожиданно, но очень тихо постучали. Без стука никто не входил — приказ Владимира работал безупречно, каждое движение теперь было выверено и осторожно.
— Княгиня? — раздался мужской, грубый голос, хриплый от простуды или ветра.
— Стражу поставил. Двое у двери, двое у окна, двое внизу у лестницы. Всё как велено.
Кира медленно подняла голову, пальцы ещё сжимали виски.
— Хорошо, — ответил страж, коротко, не споря.
Он помедлил у двери, шаги его стихли, потом вновь послышался голос — на этот раз мягче, чуть неуверенно:
— Может… кого-то оставить внутри? На ночь, чтобы…
— Нет, — перебила Кира. Её голос был твёрдым, в нём не осталось ни капли сомнения.
— Но княгиня… если вдруг…
— Нет. Я сама, — сказала она, отрезая любые попытки возразить. Внутри у неё вспыхнуло раздражение, злость, которую она тут же загнала поглубже.
Страж не сразу ушёл, за дверью повисла короткая, плотная пауза. Она ощущалась почти физически, как холодный поток сквозняка по полу.
— Понял, — наконец проговорил он, и только тогда его шаги начали удаляться, затихая на лестнице.
Кира прикрыла глаза, позволив усталости накрыть её с головой. Мелькнула острая, колючая мысль:
«Я сказала “сама”. И это правда».
Вдруг Братислав зашевелился на лавке, тонко, жалобно хныкнул, — и Кира сразу подхватила его на руки, движения её были быстрыми, но бережными. Она прижала сына к себе, почувствовала его тёплое дыхание на шее. Поднялась с лавки медленно, будто продираясь сквозь воду — ноги были ватными, тело не слушалось.
Мальчик крутил головой, в поисках тепла тыкался лбом ей в плечо. Кира осторожно гладила его по спине, тихо приговаривала:
— Тише… тише… Устал ты сегодня, да? Холодно было, малыш.
Её ладонь осторожно водила по тонким косточкам. Братислав замер, только носом сопел в складки её рубахи, затихал, будто снова погружался в сон.
Кира укачивала его, смотрела на пляшущий огонь лучины — он трепетал, бросая по стенам пятна света, будто кто-то невидимый бегал по избе.
— Знаешь… — выдохнула она вдруг, сама не замечая, что голос сорвался вслух, стал глухим, как камень.
— Он мне сказал… чтоб я жива не сдавалась.
Губы дрогнули, по лицу пробежала кислая, усталая усмешка.
— Хороший приказ, да? Матери… матери такое говорят.
Она крепче прижала ребёнка, будто хотела заслонить его от всей этой тьмы, от холода, что ползёт по углам.
— Слышишь?
Кира почти шептала, всматриваясь в крошечное лицо сына.
— Мы с тобой теперь… последние. Тут.
Она медленно выдохнула, плечи её опали, тяжесть не отпускала.
— Ну ничего… — тихо, почти беззвучно. — Ничего… держаться будем.
Провела ладонью по мягким светлым волосам мальчика, чувствуя их тонкую пружинистость.
— Ты расти… а я… я всё сделаю. Всё, что смогу. Всё, что нужно.
Вдруг снаружи, за стеной, резко хрустнул снег — глухой, тяжёлый звук. Кира вздрогнула, внутренне подобралась, её взгляд стал острым, уши напряглись, ловя каждый чужой шорох, каждый шаг.
— Кто там? — Кира окликнула, голос её был уже не дрожал, только чуть хрипел от усталости.
— Смена! Смена, княгиня, — отозвался мужской голос за дверью, звучал уважительно, спокойно, будто человек знал: его слышат.
Кира выдохнула, отпуская напряжение, что сковывало спину. Губы чуть дрогнули — не то улыбка, не то воспоминание о ней.
«Так будет всю ночь. Всю жизнь», — мелькнула в голове сухая, выжженная мысль.
Она вернулась к лавке, осторожно уложила сына в тесную колыбель, поправила мех вокруг, проверила верёвки, чтобы не провисли, прошлась пальцами по щели под стеной, отыскивая сквозняк. Всё делала медленно, тщательно, будто выполняла самый важный приказ — даже в тусклом свете лучины видно было, как сжимались у неё пальцы, как плечи по-прежнему оставались настороженными. Каждый жест был выверен, не суетлив: привычка дежурных ночей из колледжа, только теперь за промах могла быть цена выше всякой отметки.
Потом Кира опустилась на край лавки, зацепившись за дерево пальцами, чтобы не покачнуться. Лучина потрескивала, кидала тени по стенам, ветер бился снаружи в ставни — глухо, будто хотел ворваться, но не мог.
Она смотрела в огонь долго — и лицо её постепенно менялось. Исчезла усталость, ушла тёплая слабость; черты заострились, губы сжались. В глазах проступила какая-то холодная решимость, такая, что не выдержала бы ни одна жалость, ни один страх.
— Ладно. Держим оборону, — прошептала она, тихо, но так твёрдо, что слова повисли в воздухе.
Кира наклонилась вперёд, затаилась — слушала дом, каждую трещину в стенах, каждый вдох сына, каждый стон зимнего ветра за окном. Слушала не ушами, а кожей, нервами, всем своим нутром, будто надеялась унять этим наступающую темноту.
Так Кира осталась в тереме — не женой, не княгиней, а стражем, на плечах которого легла тяжесть, от которой скрипели даже толстые стены древнего дома.
