Глава 50. Сети и бересты
Зима всё ещё держала Новгород в своих ледяных объятиях, сковывая улицы морозом, а дома — дымным теплом очагов. Горница, где сидела Кира, была просторной, но тёмной, с низкими потолками и стенами, покрытыми резьбой. Лучины горели слабо, их свет дрожал на грубых деревянных балках и на тяжёлых тканях, висевших у окон. Стол, за которым восседала княгиня, был массивным, из тёмного дуба, покрытым потёртой скатертью. На нём стояли глиняные кубки, кувшин с мёдом и блюдо с остатками хлеба.
Кира сидела во главе стола, её осанка была прямой, будто высеченной из камня. Её тёмные волосы, заплетённые в косу, лежали на плече, а платье, простое, но из дорогой ткани, плотно облегало фигуру. Руки её покоились на столе, пальцы были неподвижны, словно вырезаны из воска. Перед ней стоял кубок с мёдом, нетронутый, его гладкая поверхность отражала слабый свет лучины, бросая блики на её лицо. Глаза Киры, тёмные и глубокие, смотрели прямо, не выдавая ни страха, ни слабости. Братислав, её сын, спал в соседней светлице у кормилицы, и этот покой ребёнка был единственным, что позволяло её сердцу биться ровно.
Дверь горницы распахнулась внезапно, с резким скрипом, без стука. Шум ворвался в тишину, как удар топора. Бояре вошли толпой, их тяжёлые шаги гулко отдавались по деревянному полу. На них были шерстяные кафтаны, подпоясанные широкими кожаными поясами, украшенными медными бляхами. Сапоги, покрытые грязью и снегом, оставляли мокрые следы. Их лица, обветренные и суровые, выражали смесь дерзости и настороженности. Глаза цепко обшаривали горницу, будто искали слабину в её хозяйке. Это были люди, которых князь Владимир держал близко, но никогда не доверял полностью. Их преданность всегда висела на тонкой нити, готовой оборваться при первом удобном случае.
— Княгиня… — начал первый, седой боярин, чьи волосы серебрились в полумраке. Его голос был тягучий, с лёгкой насмешкой, не вязавшейся с морщинами на лице. Он шагнул вперёд, его кафтан шуршал при движении.
Кира слегка повернула голову, её взгляд был холодным, как зимний ветер.
— Садитесь. Мёду налейте сами. У меня руки заняты, — сказала она. Её голос был ровным, твёрдым, как сталь клинка. Она слегка подвинула кубки, стоявшие перед ней, и жест этот был спокойным, почти небрежным.
Бояре переглянулись. Один, с рыжей бородой, хмыкнул, пробормотав:
— Заняты?
Другой, с широким лицом, отмахнулся:
— Ладно.
Они расселись за столом, их движения были тяжёлыми, шумными. Стулья скрипели под их весом, кубки звякали, когда они тянулись к кувшину. Они вели себя так, будто были хозяевами этой горницы, а не гостями. Их уверенность граничила с наглостью, и это отражалось в каждом взгляде, каждом жесте.
— Мы слышали, князь ваш… уплыл, — заговорил боярин, сидевший ближе всех. Его голос был делано сочувствующим, но в глазах мелькала хитринка. Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди.
— Слышали? — Кира медленно повернула голову, её глаза встретились с его взглядом. — Быстро слух дошёл.
— В Новгороде слух бежит быстрее ветра, — вставил седой, покрутив кубок между пальцами. Его ногти были грязными, а пальцы — толстыми, с узловатыми суставами. Он смотрел на Киру, словно пробуя её на прочность.
— Какое дело? — спросила Кира. Её лицо оставалось неподвижным, губы едва шевельнулись.
— Да как какое, княгиня, — седой растянул губы в улыбке, его голос стал мягким, почти сладким. — Ярополк уже в Киеве. Сидит крепко. Его люди по всей земле. И к нам он скоро доберётся. Дороги открыты.
Кира кивнула, её движение было едва заметным, словно она не удивилась ни единому слову.
— И что вы предлагаете? — спросила она, её тон оставался холодным.
Бояре оживились, будто ждали этого вопроса. Их лица озарились, глаза заблестели.
— Предлагаем разум. Мир. Спокой, — начал седой, его голос стал твёрже. — Новгороду воевать не с руки. Князь ваш молодой, горяч… да и нет его теперь. Народ шепчет: «Зачем нам кровь?»
— Да, зачем кровь? — подхватил другой, толстошеий, с красным лицом и короткой шеей. Его кулаки, лежавшие на столе, были массивными, как молоты. — Ярополк сильней. У него войско. Дружины по городам. Он родной брат князю… ну… бывшему. Князю Владимиру.
— Бывшему? — Кира чуть наклонила голову, её брови слегка приподнялись.
Седой запнулся, его ухмылка дрогнула.
— Ну… он же уплыл. Бросил. Народ так говорит, не мы, — пробормотал он, отводя взгляд.
Кира медленно подняла кубок, её пальцы обхватили его крепко.
— Мёд будете? — спросила она, её голос был спокойным, но в нём чувствовалась скрытая сила.
— Конечно будем, — ответили двое почти одновременно, их голоса звучали нагло. Они потянулись к кубкам, их движения были резкими, жадными.
Кира разлила мёд, её руки двигались медленно, аккуратно. Она наполнила кубки до краёв, не пролив ни капли. Это спокойствие, эта уверенность бесила некоторых бояр больше, чем если бы она закричала или заплакала.
— Хороший мёд. А вот мир был бы лучше, — сказал первый боярин, отхлебнув из кубка. Его тон был делано дружелюбным, но глаза выдавали расчёт.
— Мира не бывает бесплатного, — отозвалась Кира. Её голос был холодным, как лёд на реке.
— Вот! — толстошеий оживился, его кулаки стукнули по столу, заставив кубки задрожать. — Мы и говорим. Если вы подумаете… ну, вы — женщина, вам тяжело такие решения принимать…
Кира подняла глаза. Её взгляд был ледяным, пронизывающим. Толстошеий замолчал, его лицо побледнело, а пальцы нервно сжались в кулаки.
— Я хотел сказать… княгиня… вы одна теперь. Тяжко вам. Дитя на руках. Мы понимаем. Потому пришли помочь, — пробормотал он, опустив взгляд.
— Помочь? — Кира переспросила, её голос был тихим, но в нём чувствовалась насмешка.
— Да. Ярополку весть слать. Мол, Новгород — за мир. За единство. Он не тронет. Наоборот — похвалит. Кто к нему первым — тот в милости. А вы и дитя будете в безопасности, — толстошеий говорил быстро, его слова сыпались, как камни с обрыва.
Кира медленно поставила кубок на стол. Звук был тихим, но в тишине горницы он прозвучал резко.
— Интересно. А как вы собрались слать весть? Сами пойдёте? — спросила она, её брови слегка приподнялись.
— Можем. Хоть завтра, — ответил седой, его голос был уверенным, а глаза блестели, как у лисицы, почуявшей добычу.
— Прямо завтра? — Кира посмотрела на него, её тон был ровным. — Быстро вы всё решили.
— Ну так… время опасное, — седой развёл руками, его жест был делано беспечным, но пальцы слегка дрожали.
Третий боярин, молчавший до того, подался вперёд. Его лицо было худым, а глаза — маленькими, бегающими.
— Вы поймите, княгиня, Владимир… он молодой. Горячий. С братьями у него неладно. А Ярополк — князь великий. Ему город нужен. Мы хотим, чтоб Новгород остался цел. Не горел. Не голодал, — сказал он, его голос был тихим, но настойчивым.
Кира молчала. Пауза затянулась, и в этой тишине чувствовалось напряжение. Бояре смотрели на неё, ожидая слёз, просьб или хотя бы тени страха. Но её лицо оставалось неподвижным, как маска.
— Пейте мёд, — сказала она наконец, её голос был спокойным.
Бояре переглянулись. Один засмеялся, тихо, почти шепотом. Смех подхватили другие, он стал громче, раскатился по горнице.
— Вот характер. Уважаю, — сказал боярин с рыжей бородой, его голос был полон насмешки.
— Но подумайте насчёт Ярополка. Он может быть щедр. Если к нему вовремя, — добавил седой, пытаясь вернуть разговор в свои руки.
Кира кивнула, её движение было едва заметным.
— Передам князю, когда вернётся, — сказала она, её голос был твёрдым.
Боярин справа фыркнул, его лицо исказилось в ухмылке.
— Вернётся? Кто ж его знает… — пробормотал он, отхлебнув мёда.
— Вернётся, — повторила Кира. Её голос был как удар клинка, резкий и точный.
— А теперь ешьте мясо, раз уж пришли, — добавила она, указав на блюдо с жареной олениной, стоявшее в центре стола.
