Кира медленно взяла кубок и провела пальцем по его ободу. Её движения были неспешными, почти ленивыми.
— Вы угрожаете мне? — спросила она, её голос был тихим, но в нём чувствовалась сталь.
Бояре замялись, их лица напряглись, глаза забегали.
— Никто не угрожает, — буркнул толстошеий, его голос был грубым. — Мы объясняем.
— Мирно говорим, — добавил другой, но его тон был фальшивым, как дешёвая монета.
— Советом делимся, — закончил седой, его губы дрогнули в ухмылке.
Кира поставила кубок на стол. Звук, тихий, но резкий, разнёсся по горнице, заставив бояр вздрогнуть.
— Понятно, — сказала она. Затем повернулась к стражнику, стоявшему у двери. — Принеси ещё мёду. Мужам нужно много говорить. Пусть горло не пересыхает.
Бояре замолчали, их лица стали настороженными. Толстошеий нахмурился, его кулаки сжались.
— Княгиня, мы серьёзно, — сказал он. — Это не игра.
Кира повернулась к нему, её взгляд был холодным.
— А я где-то смеюсь? — спросила она.
— Вы тянете время, — вставил новый, тот, что был грязнее. Его глаза встретились с её взглядом, и в них мелькнула злоба. — А время сейчас — кровь.
— Верно, — кивнула Кира. — Поэтому говорите чётче. Что вы пообещали Ярополку? Когда отправится ваше посольство? Кто пойдёт во главе?
Её вопросы прозвучали спокойно, будто она спрашивала о цене рыбы на торгу. Но бояре дёрнулись, их лица выдали растерянность.
— Мы… — начал седой, но осёкся, его пальцы сжали кубок.
— Просто хотим… — попытался второй, но замолчал, не найдя слов.
— Княгиня, это не ваше дело, — перебил толстошеий резко, его голос был грубым, почти рычащим.
Кира кивнула, её лицо осталось неподвижным.
— Хорошо. Раз не моё — можете не рассказывать, — сказала она.
Тишина повисла в горнице, тяжёлая, как камень. Бояре переглянулись, их глаза выдавали, что они сказали больше, чем хотели.
— Ладно, — седой потёр лоб, его пальцы оставили грязный след на коже. — Мы договорились. Три ладьи. С десятью людьми на каждой. Пойдём завтра на рассвете.
— То есть вы торопитесь, — уточнила Кира, её тон был холодным.
— Ярополк сказал: кто первый встанет в его ряды — тот сядет рядом. Не под ногами, — ответил толстошеий, его глаза блестели жадностью, а голос дрожал от возбуждения.
Кира сделала вид, что задумалась, её пальцы коснулись края стола.
— Интересно, — сказала она тихо.
— Интересно? — переспросил толстошеий, хмыкнув. — Это вашу жизнь спасёт. Город спасёт.
Кира поднялась, её движения были медленными, выверенными. Её платье зашуршало, а тень от её фигуры упала на стол, заставив бояр напрячься.
— Когда решу — позову вас, — сказала она.
— Решите сейчас, — бросил новый, тот, что был грязнее. Его тон был угрожающим, без маски уважения.
Кира подняла руку, и в тот же миг шестеро стражников шагнули вперёд. Их шерстяные кафтаны зашуршали, мечи блеснули в свете лучины, отражая огонь. Бояре вздрогнули, страх скользнул по их лицам, как тень.
— Я вас позову, — повторила Кира, её голос был твёрд, как камень. — А пока выйдите. И подумайте, что ещё хотите рассказать. Завтра выслушаю новые советы.
Седой открыл рот, но увидел меч у двери и закрыл его.
— Ладно, княгиня. Мы придём, — буркнул он, его голос был полон злобы.
— Мы ещё поговорим, — добавил толстошеий, глядя на неё исподлобья.
— Конечно, — ответила Кира, её голос был холодным. — Записывайте, чтобы ничего не забыть.
Бояре выходили по одному, их шаги были тяжёлыми, дыхание — шумным. Дверь закрылась за ними, скрипнув напоследок. Горница погрузилась в тишину, нарушаемую лишь потрескиванием лучины. Кира стояла неподвижно, её глаза смотрели на дверь, будто видели сквозь неё. Затем она прошла за стол, нагнулась и достала из-под лавки тонкую полоску бересты. Села, разгладила её пальцами, взяла уголь и начала писать резкими, короткими штрихами:
«Седой: завтра на рассвете.» «Толстошеий: связь с Ладогой.» «Новый (грязный): знает подробности. Угрожает прямо.» «Все: готовы действовать без моего слова».
Закончив, она свернула бересту, подняла половицу у стены и спрятала записку в тайник. Утрамбовала доску, проверила, не шатается ли. Встала, её движения были спокойными, но в них чувствовалась напряжённость.
«Давят. Испуганы. Будет хуже», — подумала она.
Она подошла к окну, где за узким проёмом шёл снег. Белые хлопья падали медленно, скрывая следы на улице, но не имена, которые она держала в памяти. Она собиралась запомнить их всех.
Кира только уложила Братислава на мягкий тюфяк, покрытый грубой шерстяной тканью, как за дверью каморки раздался тихий, едва слышный звук — словно мышь царапнула ногтем по дереву. Это не был стук своих, привычный и уверенный. Звук был чужим, осторожным, полным тревоги. Кира вздрогнула, её сердце сжалось. Левой рукой она нащупала нож, спрятанный под подушкой, холодная рукоять легла в ладонь. Правой рукой она прикрыла рот, чтобы дыхание не выдало её за дверью.
— Княгиня… ради Бога, откройте. Быстро, — раздался сдавленный шёпот, хриплый и незнакомый.
Кира шагнула к двери, её босые ноги бесшумно коснулись холодного пола.
— Кто это? Имя. Быстро, — прошипела она, её голос был острым, как лезвие.
— От Малуши… откройте, пока стражу нет. Они ушли вокруг, я успею, — ответил голос, дрожащий от усталости и страха.
Кира дёрнула щеколду, её пальцы двигались быстро, но точно. Дверь приоткрылась, и в узкую щель ввалился человек — худой, измученный, с грязной одеждой, покрытой пятнами снега и земли. Его брови были обледеневшими, а рукав кафтана разорван, обнажая покрасневшую кожу. Он захлопнул дверь спиной, прижавшись к ней, его грудь тяжело вздымалась, а дыхание вырывалось с хрипом.
— Тихо! — Кира подняла ладонь, её глаза сверкнули в полумраке. — Тут слышно всё. Если сверху шаги — молчать.
Гонец кивнул, его лицо было бледным, как полотно, глаза — широко раскрытыми, полными ужаса. Он прижал руку к груди, пытаясь унять дрожь.
— Я… шёл два дня, — прошептал он. — Через лёд… через Зимнюю Тропу. Меня ловили… двое. — Он показал на разорванный рукав, где ткань висела лохмотьями. — Камнем по руке дали. Думали, я рыбак.
— Кто? — спросила Кира, её голос был тихим, но острым, как удар клинка.
— Люди боярина Рарога, — ответил гонец, его глаза забегали. — Они караулят каждую тропу. Вас запирают, княгиня… совсем.
Кира кивнула, её движение было коротким, едва заметным.
— Записка где? — спросила она.
Гонец сунул руку за голенище сапога, его пальцы дрожали, когда он вытащил маленький, скрученный в трубочку кусок промасленной бересты, перевязанный грубой нитью. Не глядя на Киру, он протянул свёрток. Кира взяла его, зубами рванула нить, развернула бересту. Её глаза пробежали по строкам, вырезанным мелкими, неровными буквами. Она застыла, её дыхание замерло, а пальцы сжали бересту сильнее.
— Что там? — шепнул гонец, его голос дрожал, а глаза расширились, как у загнанного зверя.
Кира подняла палец, приказывая молчать. Она перечитала строки, её лицо осталось неподвижным, но в глазах мелькнула тень тревоги.
— Сядь, — сказала она наконец, её голос был твёрдым.
Гонец сполз по стене на пол, его ноги подкосились. Он сел, прижавшись к холодным доскам, его тело дрожало от усталости и холода. Кира стояла, держа бересту на вытянутой руке, словно боялась, что слова с неё переползут на кожу.
— Ты уверен, что шёл один? — спросила она, её голос был тихим, но в нём чувствовалась сталь.
— Да, — гонец замотал головой, его обледеневшие волосы качнулись. — Через лёд, через кусты… Если бы кто следил, я бы слышал. Там пусто. Только ветер.
Кира кивнула медленно, её глаза не отрывались от его лица.
— Хорошо, — сказала она.
Она подошла к маленькой плошке с тлеющими угольками, стоявшей в углу каморки. Наклонившись, она поднесла бересту к огню. Масляная пропитка вспыхнула мгновенно, пламя жадно лизнуло бумагу, и строки начали исчезать в чёрном пепле.
