Бояре принялись за еду. Они ели жадно, шумно, отрезая куски мяса ножами, чавкая и вытирая жирные пальцы о кафтаны. Между собой они перешёптывались, думая, что Кира не слышит. Их голоса были тихими, но в тишине горницы слова доносились ясно.
— С ней проще будет, чем с ним… — пробормотал один.
— Если Ярополку сказать, что сами пришли — наградит… — добавил другой.
— Главное — первыми успеть… — шепнул третий.
Кира сидела неподвижно, её глаза следили за каждым движением, каждым взглядом. В её голове складывались имена: «Седой. Говорил громче всех. Предлагал сдачу. Толстошеий. Боится женщин, но жаден. Третий. Шепчет про награду».
Когда бояре наелись, они начали вставать, их стулья скрипели, кафтаны шуршали. Седой поклонился, его движение было нарочито почтительным.
— Княгиня, не тревожьтесь. Мы рядом. За город, — сказал он, его голос был мягким, но в нём чувствовалась фальшь.
— Конечно. Я это запомню, — ответила Кира. Её тон был холодным, как сталь.
Дверь закрылась за боярами, их шаги затихли в коридоре. Горница погрузилась в тишину, тяжёлую, почти осязаемую. Кира опустила взгляд на стол, где остались кубки с недопитым мёдом и крошки хлеба. Она медленно встала, её платье тихо зашуршало. Подойдя к столбу в углу горницы, она нагнулась и достала из тайника под лавкой тонкую полоску бересты. Села за стол, разгладила бересту пальцами. Взяв кусок угля, она начала писать короткими, резкими штрихами:
«Седой. Говорил первым. Предлагал сдачу».
«Толстошеий. Боится. Жаден» .
«Третий. Шёпот про награду».
Закончив, она свернула бересту, подняла половицу у стены и спрятала записку в тайник. Утрамбовала доску, проверила, не шатается ли. Поднялась, поправила платье, её пальцы двигались медленно, аккуратно. Взгляд её упал на дверь, за которой стояла стража.
— Если придут ещё — звать сразу. И не верить ни слову, — сказала она, её голос был твёрдым.
За дверью прозвучал голос стражника:
— Понял, княгиня.
Кира вернулась к столу, взяла кубок и наконец отпила мёду. Мёд был сладким, его вкус растекался по языку. Но в горле оставалась горечь.
Двери горницы не распахнулись — их толкнули изнутри с такой силой, будто кто-то ударил по ним сапогом. Дерево скрипнуло, задрожав в петлях, и в проёме показались тёмные фигуры. Кира подняла глаза от стола, её взгляд был спокойным, но острым, как лезвие. На пороге стояли те же трое бояр — седой, толстошеий и третий, что шептался о наградах. Но теперь с ними явились двое новых. Эти были массивнее, их кафтаны, покрытые пятнами грязи и жира, натягивались на широких плечах. Лица их не выражали ни тени вежливости — только грубую уверенность, привыкшую приказывать, а не просить.
— Княгиня, — заговорил седой, шагнув вперёд. Его голос утратил былую мягкость, стал жёстким, как удар кнута. Улыбка, что прежде кривила его губы, исчезла, оставив лишь холодный прищур глаз. — Мы пришли ещё раз. Поговорить окончательно.
Кира медленно подвинула кубки, стоявшие перед ней, повторяя тот же неспешный ритуал, что и в прошлый раз. Её пальцы двигались ровно, без дрожи, а лицо оставалось неподвижным.
— Садитесь, — сказала она. Её голос был тихим, но в нём чувствовалась сталь.
Трое знакомых бояр опустились на стулья сразу, их движения были резкими, будто они торопились занять место. Двое новых замешкались, оглядели горницу, а затем сели дальше от стола, ближе к двери. Их широкие спины словно загораживали выход, и это не укрылось от взгляда Киры.
— Налей, — бросил один из новых, тот, что был грязнее. Его голос был хриплым, а слова прозвучали не как просьба, а как приказ, брошенный в пустоту, будто он обращался не к княгине, а к прислуге.
Кира взяла кувшин и налила мёд. Её руки были спокойны, кубок не дрогнул ни на мгновение. Она наполнила их кубки до краёв, не пролив ни капли, и поставила кувшин на стол. Бояре схватили кубки, их пальцы, дрожавшие от холода или жадности, сжимали глину слишком сильно. Они пили громко, жадно, их глотки двигались, а капли мёда стекали по бородам, оставляя тёмные пятна на кафтанах.
Седой вытер бороду тыльной стороной ладони и посмотрел на Киру долгим, тяжёлым взглядом. Его глаза, мутные от возраста, блестели недобрым светом.
— Мы по делу, — сказал он. — Не для мёду пришли.
— Хорошо. Говорите, — ответила Кира. Её тон был ровным, почти безразличным, но в нём чувствовалась скрытая сила.
— Не говорите, а слушайте, — перебил новый, тот, что был грязнее. Его голос был грубым, как скрип тележного колеса, а лицо, покрытое шрамами, исказилось в гримасе. Он подался вперёд, упёрся локтями в стол, и запах пота от его кафтана распространился по горнице.
Кира чуть наклонила голову, её брови едва приподнялись.
— Какому? — спросила она.
Толстошеий, сидевший напротив, наклонился ближе, его массивные кулаки упёрлись в столешницу, заставив кубки задрожать.
— Новгород должен подчиниться Киеву, — сказал он. Его голос был тяжёлым, как удар молота. — Сейчас. Пока Ярополк милостив. Пока не поздно.
— Пока он не прислал войско, — добавил второй новый, понизив голос. Его глаза сузились, превратившись в узкие щели, а пальцы сжали кубок так, что глина скрипнула. — Он уже прислал людей в Ладогу. Ищут лазутчиков новгородских. Приглядываются.
Седой хмыкнул, его губы дрогнули в подобии улыбки, будто он знал, что скажут другие, и заранее одобрял их слова.
— Князь ваш… он далеко. За морем, — продолжил он, глядя на Киру. Его взгляд скользнул по её платью, задержался на рукавах, будто искал слабину. — Может вернуться, может нет. Город не может без головы. А вы… — он сделал паузу, его тон стал почти насмешливым, — вы хорошая женщина, но город не удержать. И дитю вашему тут опасно будет, если всё затянется.
Кира медленно отодвинула свой кубок, её пальцы коснулись глины, но не сжали её.
— Что вы хотите? — спросила она. Её голос был холодным, как лёд на реке.
Бояре заговорили разом, их голоса смешались в гул, наполнивший горницу:
— Послать весть!
— Сейчас же!
— Мы договорились с ладожскими!
— Нужно ваше слово!
Кира подняла руку. Движение было резким, но точным, и гул стих, как по удару топора.
— Моё слово? — переспросила она. Её голос был медленным, холодным, будто она пробовала каждое слово на вкус. — Вы сами говорили, что я — «женщина». Что мне «тяжело решения принимать». Зачем вам моё слово?
Тишина повисла в горнице, тяжёлая, неприятная. Бояре переглянулись, их лица напряглись. Седой кашлянул, его пальцы забарабанили по столу.
— Для вида, — сказал он наконец. — Чтобы народ видел. Чтобы сказать: княгиня не против. А там мы всё сделаем.
— Сами? — Кира повторила, её тон стал острым, как клинок.
— Сами, — подтвердил толстошеий, хрустнув пальцами. Его голос был грубым, уверенным. — Мы люди опытные. Были у великих князей. Знаем, как дела вершатся.
Кира чуть подалась вперёд, её глаза встретились с его взглядом.
— Значит, вы хотите, чтобы я согласилась на сдачу Новгорода? — спросила она. Её голос был ровным, но в нём чувствовалась скрытая угроза.
— Не на сдачу, — поспешно вставил новый, тот, что был грязнее. — На мир. На благо детей. Вашего и нашего. — Он кивнул на дверь, будто за ней стояли их семьи, хотя Кира знала, что там лишь стражники, молчаливо стоявшие у стен.
Кира выдержала паузу. Её взгляд был холодным, как сталь, и бояре, почувствовав его тяжесть, заёрзали на стульях.
— А если я скажу «нет»? — спросила она наконец.
Толстошеий поднял брови, его лицо исказилось в удивлении, будто он ждал чего угодно, но не этого вопроса.
— Тогда народ решит сам. Без вас, — сказал он, его голос был тяжёлым.
— Мы не враги вам, — поспешно добавил седой, его тон стал делано мягким. — Просто время такое. Надо понимать, что да как.
— Вы не хотите, чтобы тут начались волнения. Народные, — вставил новый, сделав жест рукой, будто отмахивался от мух. Его голос был низким, угрожающим.
