— Предслава, — сказала она. — Ты видела вчера, кто из бояр приходил?
— Видела, — ответила девушка, её голос был едва слышен.
— Назови, — сказала Кира.
Предслава замерла, её глаза наполнились страхом.
— Княгиня… если узнают… — прошептала она.
— Никто не узнает, — перебила Кира, её голос стал тише, но твёрже. — Я не ребёнку сказки читаю. Я веду счёт. Мне нужно знать, кого бояться первой.
Предслава сглотнула, её пальцы сжали платье.
— Рарог… Ульян… и рыжий, из Плотницкого конца… Здебор… он громче всех говорил, — прошептала она, её голос дрожал.
Кира кивнула, её движение было почти незаметным. «Все трое были в бересте», — подумала она, её глаза сузились.
— Хорошо, — сказала она. — Можешь идти.
Предслава не поднялась. Она вскинула голову, её лицо было бледным, но в глазах мелькнула решимость.
— Княгиня… можно… я скажу ещё? — спросила она. — Только не злитесь…
— Говори, — ответила Кира, её голос был спокойным.
— Я слышала… что хотят… вашего мальчика… — Предслава замялась, её руки затряслись. — Если возьмут терем… сразу…
Она не договорила, её голос сорвался. Кира посмотрела на неё, её лицо осталось неподвижным.
— Я знаю, — сказала она тихо.
— Я… чтобы вы… осторожнее… — прошептала Предслава, её глаза блестели от слёз.
— Спасибо, — повторила Кира, её голос был мягким, но твёрдым.
Предслава кивнула, её движения были резкими, почти судорожными. Она поднялась и выскользнула из светлицы, её шаги были быстрыми, почти бегом. Дверь тихо скрипнула за ней, и тишина вернулась в комнату.
Кира осталась сидеть, её руки бережно держали Братислава. Он спал, его мягкое дыхание касалось её платья. Она провела ладонью по его голове, её пальцы коснулись тёплой кожи.
— Нам нельзя ошибиться, — прошептала она, её голос был едва слышен.
Она дотянулась до сундука, стоявшего у стены, и вытащила берестяные дощечки, свои списки, аккуратно сложенные и перевязанные тонкой нитью. Разложила их на коленях, её движения были медленными, но точными. Взяв мелок, она добавила имена, примечания, провела линии, соединяя их. Её рука не дрожала, но в груди чувствовалась тяжесть.
За дверью раздались шаги — стража менялась, их сапоги скрипели по деревянному полу. Кира подняла глаза к окну, где бледный утренний свет цеплялся за морозную кромку стекла, отбрасывая холодные блики на стены.
— Я политик, — прошептала она. — Хотели — сделали. Теперь поздно назад.
Она сложила бересту, подняла половицу у очага и спрятала дощечки в тайник. Утрамбовала доску, проверила, не шатается ли. Братислав шевельнулся, пискнул во сне, его маленькая рука сжалась в кулачок. Кира прижала его крепче, её руки обняли его тельце.
— Мы выдержим, — сказала она тихо. — Даже если весь город против.
Тишина окутала светлицу, тяжёлая, но живая.
— Потому что у нас больше причин жить, чем у них — резать, — добавила она, её голос был твёрдым.
Кира встала, её плечи выпрямились, осанка стала прямой, как у воина. Лицо её стало спокойным, тем самым, от которого, как шептались в городе, бояре не спали ночами. Утро стало её первым днём как настоящего политика, и она знала, что этот день не будет последним.
Глава 51. Княгиня-судья
Лучина едва жила, её слабое, дрожащие пламя ползло по смоле, норовя погаснуть на сыром воздухе. Длинные тени от неё тянулись по стенам, где мороз оставил мутные, вычурные узоры — как будто кто-то старательно расчерчивал тонкой иглой по стеклу. Светлицу заливал тусклый свет, по углам дрожала темнота, в потолке висели пучки сухих трав, отдавая терпкий, пряный запах, где сквозь горечь проступала липкая сладость меда и глухая едкость дыма от прежних огней. Воздух в комнате был тяжёлый, вязкий, такой густой, что при каждом вдохе он будто давил на грудь.
Кира поднялась с лавки медленно, осторожно обхватила ладонью край стола. В теле отозвались острые, ноющие уколы — как будто под тонкой, почти прозрачной кожей прятались невидимые иглы, ждущие только удобного момента вонзиться. Она замерла, дыша едва слышно, чтобы не потревожить эту тонкую грань между терпением и болью. Втянула носом влажный, насыщенный воздух, где сладость мёда сталкивалась с горечью, а знакомый с детства травяной дух вдруг показался особенно резким, будто из него выпарили всё тёплое, оставив только тревогу.
— Княгиня? Вам… воду подогреть?
Из угла донёсся голос — дрожащий, тонкий, осторожный. Девушка, что сидела у стены за прялкой, склонила голову, волосы прятали часть лица, но в слабом свете лучины проступали веснушки и неровные тени от ресниц. Она сидела, будто притаилась, испуганная, и глаза у неё блестели так, словно каждое слово давалось с усилием.
Кира ответила сразу:
— Не надо. Работайте.
Слова её прозвучали спокойно, но в этом спокойствии слышалась чужая холодность — как будто ледяная крошка попала в горячий уголь. Голос не дрогнул, взгляд остался тяжёлым, не двигаясь, словно врезался в пространство между ними и держал на расстоянии всех, кто решился бы подойти ближе.
Она попыталась выпрямиться — спина заныла, но привычно, а вот низ живота скрутило острой, короткой болью. Дрожь едва заметно пробежала по пальцам, но она крепче сжала столешницу и не позволила лицу изменить выражение — черты остались спокойными, тонкими, будто выточенными из льда. Внутри что-то холодело, но снаружи не дрогнула ни одна мышца.
— Может, позвать бабку? Вы… бледная.
Девушка почти прошептала, и на этот раз руки её остановились на полпути, веретено повисло между пальцами, словно само не решалось вращаться дальше. Глаза её бегали, не находя в комнате ни одного безопасного угла.
— Я сказала — работайте.
Голос Киры был ровный, чужой, в нём не осталось ни просьбы, ни угрозы, только холодный, безжалостный приказ. Она глядела прямо, не отрывая взгляда, и девушка поспешно опустила голову, спрятала лицо за падающими прядями. Прялка снова зажужжала, но теперь торопливо, срываясь, нить ложилась неровно, тонко, прядь за прядью, будто и руки, и сердце дрожали одинаково.
Колыбель у стены чуть скрипнула, в тишине этот звук резанул, словно нож по коре. Резные стенки, отполированные до блеска, отразили свет лучины, а маленький Братислав во сне сжал ладошку, тёплую, крохотную, до боли живую. Личико у него дёрнулось, морщинка скользнула по щеке — и снова всё стихло, только дыхание его, ровное и лёгкое, было слышно в общем холоде комнаты.
— Спи. Ты сегодня должен спать.
Кира прошептала, не приближаясь к колыбели. Голос её был мягок, будто невесомый, но под этой мягкостью ощущалась сталь, натянутая, как струна. Взгляд — прямой, без остатка нежности, но в глубине его жила неотступная решимость: она словно заговаривала не только сына, а и себя, не позволяя ни страху, ни усталости взять верх.
Она медленно опустилась за стол, осторожно, будто каждое движение было заранее вымерено, чтобы не потревожить боль, ждущую под рёбрами. На столе лежала печать — малая, увесистая, отлитая из тусклого металла, хранившего на себе следы холода и запах чужой власти. Гравировка на ней извивалась в слабом свете, отбрасывая зыбкие блики, в которых смешивалось предчувствие чего-то тяжёлого. Кира провела пальцем по резьбе, коснулась её холодной, чужой поверхности, как будто желала понять, не раскололась ли она за ночь, не тронула ли время хотя бы малейшей трещиной.
— Княгиня… Сегодня же… вам надо говорить с мужами? В судной половине?
Второй голос прозвучал из другого угла, глухо, почти неслышно, как шаг по мокрому полу. Девушка была постарше, её лицо отмечали глубокие морщины, а в глазах, чернильно-тёмных, пряталось тревожное ожидание. Она стояла чуть в стороне, наблюдая за каждым движением Киры, словно хотела уловить малейший признак слабости.
— Да.
Кира не подняла глаз, её голос отдался коротко и холодно, не давая возможности для дальнейших расспросов. В этом ответе не было ни страха, ни усталости — только усталое равнодушие, граничащее с ледяной решимостью.
