— А вы… точно сможете? Вы… ещё не отдохнули.
Старшая девушка замялась, её слова прервались, голос подрагивал, будто сама мысль о болезни или слабости хозяйки была ей невыносима. Она комкала пальцами край платья, бледные костяшки выдавали внутренний страх, который девушка пыталась спрятать за заботой.
Кира медленно подняла голову. В её взгляде, остром, как только что заточенный нож, не было жалости, только немая угроза. Достаточно было одного взгляда, чтобы девушка опустила голову, посерела и начала дышать чаще, будто от внезапного холода.
— Что ты видишь?
Спросила Кира тихо, без нажима, но в голосе звенела та же самая несгибаемая сталь. Её глаза прожигали насквозь, не оставляя места для лжи или сомнений.
— Ну… как… вы… сильная.
Девушка едва выговорила эти слова, будто каждое давалось с трудом. Глаза её распахнулись, в них прыгал застывший испуг, а голос едва не сорвался на шёпот.
— Значит — смогу.
Голос Киры остался всё так же ровен, холоден, как воздух перед морозом. Она не моргнула, не вздохнула, только смотрела прямо, неотступно. Девушка торопливо кивнула и поспешила к печи, шаги её стали торопливыми, платье тихо зашуршало, выдав панику, которую она тщетно пыталась унять.
Кира, не отпуская стола, осторожно поднялась. Боль прошлась по животу горячей, выжигающей полосой, но она не позволила лицу выдать ни малейшего признака слабости. Черты остались такими же спокойными, как будто высеченными из камня. В голове быстро мелькнула мысль: «Будешь хромать — запомнят. Будешь ровной — испугаются». От этого становилось только холоднее внутри.
Она опёрлась о столешницу, пальцы легли на шершавую поверхность, словно она просто выбирала между двумя плащами, а не боролась с обжигающей болью, жгущей её изнутри.
— Дай мне плащ.
— Тёплый?
Девушка у двери, едва заметно дрожа, всё ещё сжимала край платья, не смея смотреть в глаза Кире.
— Нет. Тонкий. На суд не в шубах ходят.
Голос Киры был резким, сдержанным. Она не дала ни намёка на слабость или сомнение.
Девушка быстро принесла плащ, неуклюже помогла накинуть его на плечи. Её руки заметно тряслись, в пальцах не было силы, лицо вытянулось и побледнело, тревога читалась в каждом движении.
— Кира… Если вам станет плохо — скажите мне. Я рядом буду.
В этот раз девушка заговорила тише, совсем по-другому — забыла об обращении, и это слово прозвучало слишком просто, но от того только ближе. В её взгляде была искренняя тревога, он не отпускал Киру ни на секунду.
— Мне не станет плохо.
Кира ответила с той же твёрдостью, что и прежде, её голос будто обрушился, каменный, не терпящий возражения. Но на мгновение она незаметно для других вцепилась пальцами в край стола — суставы побелели, выравнивая дыхание, чтобы не позволить боли взять вверх хотя бы на миг.
Колыбель снова скрипнула, тишину прорезал этот мягкий, но отчётливый звук резных стенок, — как напоминание: не одна она здесь, в этой душной, пахнущей травами комнате. Кира медленно подошла, присела на корточки, очень осторожно — стараясь не потревожить боль, от которой внутри будто вставали острые иглы. Дотронулась до щеки Братислава — кожа у младенца была тёплая, нежная, пахла молоком, печкой, этим неуловимым запахом, который бывает только у маленьких детей. На мгновение Кира задержала пальцы, будто стараясь вобрать в себя эту хрупкую, беззащитную теплоту.
— Сегодня начнётся. И мне нельзя ошибиться. Ни на слове. Ни на движении.
Сказала она почти одними губами — тихо, но отчётливо, в её голосе, мягком, сквозила та же железная решимость, что звучала в поступках. Взгляд на сына был тяжёлым, полным тревоги, но и внутренней силы: нельзя ошибаться — не ради себя, ради него.
Девушка у печи вздрогнула, обернулась, лицо её, изборождённое морщинами, оставалось застывшим, но в глазах пряталась тревога — глубокая, как у зверя, почувствовавшего приближение беды.
— Могу я… спросить? Если не гневитесь.
Слова прозвучали еле слышно, словно девушка боялась не только Киру, но и саму возможность сказать лишнее.
— Спроси.
Ответ был коротким, взгляд не смягчился, голос — по-прежнему ледяной.
— А зачем… вам самой идти? Можно ведь не идти? Сказать, что вы… ещё болеете? Никто бы не осудил.
Вопрос повис в воздухе, за ним прятался не страх осуждения, а почти детская надежда, что хозяйка выберет путь легче, пощадит себя.
Кира чуть подалась вперёд, взгляд её обострился, лицо стало неподвижным, как маска. Она смотрела так, что нельзя было соврать даже себе.
— Если я не пойду, они решат, что я слабая. И сделают вид, что решают сами.
Говорила она медленно, каждое слово резало воздух. В голосе была каменная твёрдость, не подлежащая обсуждению. Девушка у печи не смела шевельнуться.
— А если я пойду — им придётся слушать.
Сказала это так, будто бросала вызов не только тем, кто был за дверью, но и самой себе.
— Но… боль…
Девушка пробормотала, голос задрожал, глаза стали ещё шире, страх в них был почти звериный.
— Боль не судит. Судит тот, кто стоит прямее всех.
Голос Киры был холоден, как зимний воздух, взгляд — острый, как лезвие. Девушка опустила голову, словно признав своё поражение. На мгновение в комнате повисла глухая, тяжёлая тишина.
Кира глубоко выдохнула, сквозь стиснутые зубы, расправила плечи, спина выпрямилась, как струна. Движения её были медленными, почти церемониальными, будто она облачалась в доспехи перед битвой. Платье — тяжёлое, шерстяное, с вышитыми узорами — шелестело по полу глухо, упрямо.
Девушка у печи смотрела на неё почти с испугом, побледнев, не смея отвести глаз. В этой тревоге читалось что-то близкое к отчаянию, как если бы от Киры зависела не только судьба дня, но и сам воздух в этой тесной, душной избе.
— Вы будто… не человек.
Голос у девушки был глухой, полный недоумения и ужаса, будто она увидела что-то, что не должна была видеть.
Кира едва заметно усмехнулась, чуть приподняв уголок губ. Лицо её смягчилось, но взгляд остался прежним, — суровым, твёрдым, каменным.
— Человеком я была до того, как родила княжича. Теперь — должность.
Она взяла печать, тяжёлая, холодная, покрытая замысловатыми узорами, как будто стала тяжелее за эту ночь. Пальцы задержались на гладком металле, в котором пахло властью, морозом и какой-то непреклонной чуждостью, будто наделяя Киру новой тяжестью, которую нельзя сбросить ни словом, ни движением. Девушка у печи замялась, всё так же сжимая край платья, и в глазах её снова скользнул страх, привычный здесь, где чужая воля весила больше, чем собственная.
— Кира… А если… кто-то там… попытается… ставить под сомнение? Перебивать? Давить?
Девушка еле выговорила, голос её дрожал, страх делал дыхание неровным, губы слипались от волнения.
— Для этого у меня есть язык. И память. И их имена на бересте.
Кира ответила сразу, ровно, голос её был холоден, как зимний лёд, не допуская ни капли сомнения. Взгляд, острый, как клинок, впивался в собеседницу так, что та замерла, перестала даже дышать.
Девушка сглотнула, глаза её расширились, лицо стало ещё бледнее, веснушки проступили на щеках резче, будто кровь отхлынула от кожи.
— А если кто-то… грубо?
Голос её почти сорвался на шёпот, она всё ещё не решалась встретиться взглядом с Кирой.
— Тогда я буду грубее. Им нельзя давать землю, нужно давать камень.
Ответ прозвучал глухо, сдержанно, будто за каждым словом лежала тяжёлая привычка жить наперекор. В этом голосе не было страха, только железная, бесстрастная решимость. Взгляд оставался неподвижным, девушка невольно опустила голову.
Кира поправила плащ — медленно, тщательно, будто приводила в порядок невидимый доспех перед схваткой. Провела ладонью по волосам, пригладила тёмную прядь — все движения её были медленными, выверенными, в них ощущалась сдержанная мощь человека, привыкшего идти вперёд сквозь боль. Шерстяное платье шелестело тяжело, как если бы оно было кольчугой, а не женской одеждой.
