— Княгиня… вам хоть… воды? Глоток?
Девушка не выдержала, подступила ближе, её голос дрожал, взгляд прятался в пол, но глаза выдали тревогу: она не отводила их от Киры, будто опасаясь потерять из виду.
Кира остановилась, боль прокатилась горячей волной по низу живота, сердце сжалось, но ни одно движение не выдало её состояния. Лицо осталось спокойным, как у статуи, застывшей в зимней пустоте.
— Принеси.
Кружка оказалась в её руках, холодная глина липла к пальцам, взгляд Киры стал ещё острее, чем прежде. Она поднесла воду к губам, но вдруг задержала движение, взгляд скользнул по девушке, остановился на её лице. Девушка едва не попятилась, так ясно в глазах Киры проступил холод, жёсткий, пугающий.
— Там… просто вода…
Шёпот сорвался с губ, будто оправдываясь.
Кира медленно поставила кружку обратно, будто не воду взвешивала, а чью-то жизнь. Рука дрогнула, но ни в голосе, ни в лице это не отразилось.
— Я не пью перед судом. Голос нужен твёрдый.
Ложь прозвучала просто, удобно, без оправданий. В ней не было ни капли доверия, только холодная отстранённость человека, привыкшего держать дистанцию.
Печать легла в её ладонь, тяжёлая, ледяная, как кусок неотёсанного металла. Пальцы Кира крепко сжала, будто держала в руках оружие, а не символ власти. Она подошла к двери, её шаги были ровными, каждое движение казалось подготовкой к невидимой битве. На пороге замерла, дыхание выровнялось, только лицо на миг дрогнуло — девушка уловила это и выдохнула тихо.
— Болит?
Спросила вдруг, не выдержав, голос дрогнул, в глазах — страх и желание помочь.
Кира медленно повернула голову, взгляд её остался острым, холодным, в голосе зазвучала спокойная уверенность, будто обращалась не к девушке, а ко всему миру за дверью.
— Болит. Но они не должны это знать.
Она распахнула дверь — морозный воздух хлынул внутрь, запах снега, дыма, чего-то далёкого и тревожного обжёг лицо. Кира не вздрогнула, только выпрямилась ещё больше, словно невидимая тяжесть легла на плечи. За спиной девушка у печи прошептала, тихо, дрожа от волнения:
— Княгиня… Возвращайтесь…
— Вернусь. И не одна.
Кира ответила не оборачиваясь, голос был твёрдым, каменным. Она шагнула за порог, держа печать так, словно это был меч, не просто знак власти. Светлица осталась позади, с её морозными узорами, с затихающими голосами и воздухом, в котором теперь навсегда останется привкус тревоги и оставленной слабости.
Лавка под Кирой снова скрипнула — туго, жалобно, словно протестуя против её неподвижности, но она не шелохнулась. Спина затекла, ломила, будто к ней привязали камень, низ живота тянуло, боль уходила в глубину и возвращалась толчками, заставляя время от времени крепче стискивать пальцы на коленях. Вдох — неглубокий, осторожный: нельзя дать виду, что слаба. Вся судная половина — просторная, но мрачная, с потемневшими от дыма стенами, запахом мокрого дерева и шерсти, пропитанная потом, тревогой, топотом тяжёлых сапог — напоминала стойло, где люди ждали приговора, а она — словно в центре, под взглядом десятков глаз. Каждый пытался разглядеть в ней слабину, уловить момент, чтобы кинуть слово или укусить безнаказанно.
— Следующий.
Кира произнесла ровно, чуть громче обычного — холодный, безжалостный голос отразился от стен, прокатился по притихшей толпе, и в нём не дрогнула ни одна нота боли. Глаза её не мигали, взгляд остался прямым, тяжёлым, будто высеченным из самого камня.
У входа толпа загудела, заколыхалась — запах пыльных шуб, пота, сырой земли пополз по скамьям. Протолкались двое: первый — сгорбленный, густо заросший, с лицом, чёрным от земли и усталости, глаза мутные, как вода в лужах; второй — подвижный, яростный, волосы торчком, глаза налиты кровью, губы сжаты в нитку, кулаки подрагивают, будто с трудом держит себя в руках.
— Княгиня, он курицу мою стянул! Сутра ишшо! Только хвост торчал!
Первый выкрикнул, голос его срывался, в нём хрипела злость, лицо покраснело, жилы вздулись на шее, дыхание тяжёлое, как у быка.
— Врёшь ты! Она сама ко мне зашла! Курица… ходит же! Ноги есть!
Второй перебил, его голос лязгнул, резкий, как собачий лай, он говорил наперебой, стараясь заглушить первого, а лицо налилось злобой, пятна ползли по щекам и лбу.
— Да чтоб ты…
Первый пошёл было на него, кулаки метнулись, но Кира даже не повернула головы — сказала резко:
— Стой.
Голос прозвенел ледяным упрёком, оба вмиг остановились, будто на цепь их посадили. Лица побледнели, рты приоткрылись, глаза округлились и блеснули тревогой.
— Кто видел?
Спросила Кира просто, ровно, не поднимая голоса, но в каждом слове чувствовалась власть. Взгляд её стал острым, как только что обточенный клинок, пронизывал пространство, пронзал толпу насквозь.
Толпа заговорила разом, все хотели быть услышанными, но говорили вразнобой, запах шерсти, пота, сырой одежды поднялся ещё выше:
— Я видел, хвост её мелькал!
— Не хвост, а лапа!
— Он вечно кур одалживает, а потом не возвращает!
— Сам ты…
Кира подняла руку, ладонь — как удар, резкий, внезапный. В этот миг шум отсёкся, в зале наступила тишина, густая, почти вязкая, как мёд.
— Ты. Говори. Не кричи.
Она показала на первого, голос был всё такой же ледяной, взгляд — прямой, лишённый всякой жалости.
Мужик мял шапку, пальцы — грубые, в толстых мозолях — дрожали, грязь на щеках вдруг потемнела, как будто впитала в себя стыд.
— Я… курица моя. Чисто моя. Я сено ей стелил — она дома была. А потом — нет. Сосед только у меня ходил. Я ж видел.
— А ты?
Кира перевела взгляд на второго, и в этот миг даже самый злой из толпы замолчал. Её глаза были острыми, как скобель у плотника, голос твёрд, как камень.
— Она сама…
Второй захлебнулся словами, лицо запятналось пятнами, в глазах сверкнула тревога, он переминался с ноги на ногу, пытался выговорить, но дыхание сбивалось, а взгляд то и дело ускользал в сторону.
— Сама зашла! Не выгонять же её! Я… подумал, что она… как свои ходят…
Он мялся, оправдывался торопливо, глотая слова, взгляд бегал по сторонам, а пальцы на шапке побелели от усилия.
— А голову ты почему отрубил?
Кира спросила негромко, но в этом тихом голосе звучала сталь, которая не допускает ни шутки, ни увёртки. В зале повисла тишина, напряжённая, густая — даже ребёнок где-то умолк, зажав рот рукавом. Все взгляды устремились на неё, лица побледнели, в глазах зажглась тревога.
Мужик опешил, губы у него дёрнулись, будто он хотел ещё оправдаться, но язык не повернулся. Пальцы, сжимавшие шапку, задрожали, лицо стало серым, глаза расширились.
— Я… она уже… всё равно…
— Значит, признал.
Кира произнесла холодно, в голосе не было ни капли жалости. В этот миг боль резанула в животе, будто кто-то прижёг тело угольком — потемнело на мгновение в глазах. Она сжала в руке печать, холодный металл прожёг кожу, узоры на нём стали особенно явными, тяжёлыми, как цепи, что тянут вниз.
— Вира. Три плети на посаде. И верни соседу овцу… или чем расплатишься. Курицу не вернёшь — заплатишь трудом.
Слова её звучали глухо, не допуская возражений. Толпа одобрительно зашумела, ряды задвигались, одни кивали, другие улыбались исподтишка, кто-то даже стукнул кулаком по колену.
— Правильно сказала!
— Честно!
— Давно его…
Но в углу, где стояли бояре, один, толстошеий, с золотым перстнем, нахмурился и вполголоса процедил соседу:
— Она родню мою зацепила. Запомню.
Слова его были едва слышны, но Кира уловила, запомнила каждую интонацию. Наружу не выдала ни дрожи, ни даже едва заметного взгляда. Только внутри мелькнуло острое: «Отметим».
— Следующий.
Сказала Кира, голос прозвенел холодом, взгляд остался прямым, тяжёлым, как удар кулака.
Толпа расступилась, вперёд вышла женщина — высокая, с руками, как лопаты, покрасневшими от работы, пальцы сжаты так, будто сами себя держат в ежовых рукавицах. Лицо морщинистое, с прищуром, в глазах — злость, тяжёлая, мрачная. За ней семенил муж — щуплый, плечи согнуты, под глазом огромный синяк, лицо землистое, глаза бегают, прячутся, будто ищут спасения среди чужих лиц.
