— Да. Тёплый, — ответила она.
— Кормится?
— Да.
Он кивнул коротко, резко, будто ставил печать.
Затем поднял взгляд на неё. Ветер будто отступил, оставив им пространство, наполненное тишиной.
— Скажи… ты поняла, что сейчас будет? — тихо произнёс он. Слова звучали не вопросом, а почти мольбой.
— Поняла, — ответила она сразу, не моргнув. Голос её был спокоен, но губы побелели.
— Не поняла, — отрезал он, и глаза его сузились. — Никто не понимает. Пока не начнётся.
Он сделал шаг ближе, и теперь между ними остался только ребёнок — живой барьер, тонкий, беззащитный. Голос Владимира стал ниже, грубее, с надломом в конце каждой фразы.
— Ярополк не остановится. Понимаешь? Не может. Он старший. Он верит, что всё, что осталось от отца, принадлежит ему. И если я встану на пути — он вырежет всех, кто со мной. Всех.
Кира не ответила. Только крепче прижала ребёнка, будто хотела растворить его в себе. Пальцы на плаще побелели, суставы дрожали.
Владимир заметил это, усмехнулся — без радости, с горечью.
— Вот. Вот ты это делаешь — и всё во мне… — он запнулся, будто не смог договорить. Помолчал. — Короче. Слушай.
Он наклонился ближе — так, что его дыхание коснулось её щеки, горячее, неуместное среди холода. Голос стал тихим, как удар ножа:
— Если они придут… если прорвут стены…
Кира замерла, взгляд её метнулся к нему. Воздух вокруг словно застыл.
Владимир сказал, глядя прямо в её глаза, не мигая:
— Не дайся живой.
Слова упали между ними тяжело, как камень в воду. Кира качнулась назад — не от ветра, не от страха, а как от удара, нанесённого чем-то не видимым, но сильным.
— Ты… что? — слова вырвались у Киры сами, с хрипом, будто их выдавило изнутри. — Что ты сейчас сказал?
Владимир не отвёл взгляда, лицо его будто закаменело. Ветер рвал полы его плаща, хлестал по щекам, но он стоял, не шелохнувшись.
— То, что должен, — сказал он глухо. — Не дайся. Живой. И его не отдавай. Никогда.
Он выговорил каждое слово медленно, с усилием, будто вытаскивал их из себя. Скулы напряглись, губы побелели.
— Лучше… — он не договорил, выдохнул коротко, как от боли. — Ты поняла.
Кира ощутила, как в горле поднимается жар, и сердце забилось так громко, что перекрыло даже шум ветра. Это была не жалость и не страх — злость, такая, что руки дрожали.
— Ты приказываешь мне… убить себя? — выдохнула она, почти не слышно, но слова всё же прорвались сквозь ветер.
— Нет, — резко мотнул он головой. — Я приказываю… не дать им взять тебя, — произнёс он медленно, с нажимом, будто пробивая ей в голову каждое слово. — Или его, — добавил, глянув на ребёнка.
Ветер хлестнул Кире по лицу, холодный, злой, будто смеясь. Она чуть отшатнулась, её глаза блеснули.
— Ты… понимаешь, что говоришь? — её голос дрогнул, но в нём слышалось что-то острое, едкое. — Я одна. Совсем. А ты уходишь. Ты бросаешь нас.
— Я не бросаю, — ответил он мгновенно, резко, как удар. — Я возвращаюсь.
— А если нет? — голос Киры стал твёрдым, как лёд, тонкая нить сдержанности в нём рвалась.
Владимир дёрнулся — едва заметно, но как от удара. В глазах мелькнуло что-то — то ли боль, то ли вина.
— Вернусь, — сказал он глухо.
— А если нет? — повторила она, уже тише, но страшнее.
Он замолчал. Несколько секунд ветер ревел между ними, гонял сухой снег по пристани. Потом Владимир заговорил снова — медленно, будто каждое слово резало его изнутри.
— Тогда… ты сделаешь, как я сказал.
Кира не отводила взгляда. Смотрела прямо, будто пыталась прожечь в нём дыру. Внутри всё остывало, ломалось — привычный страх, надежда, любовь, всё смешалось и рассыпалось.
— Ты хочешь, чтобы я стала кем? — спросила она глухо. — Варяжкой? Вдовой? Призраком?
Он шагнул ближе, так, что дыхание его смешалось с её, рука поднялась — будто хотел схватить её за плечи, встряхнуть, удержать, сказать хоть что-то живое, — но замерла в воздухе, не дойдя.
— Я хочу, чтобы ты жила, — сказал Владимир, и голос его был не приказом, не просьбой — последним, надломленным куском правды. — И чтобы он жил. Любой ценой.
— Это не жизнь, — ответила она тихо, не поднимая глаз.
— Это выживание, — он говорил глухо, упрямо. — А сейчас другого нет.
Из-за ладей вышел мужчина из дружины, высокий, в промёрзшей шубе, с лицом, стянутым ветром. Он остановился у самого края пристани, опустил голову.
— Князь! — крикнул он, перекрывая ветер. — Вода… скоро замёрзнет. Надо идти.
Владимир даже не повернул головы.
— Подожди, — коротко бросил он.
Мужчина кивнул, отступил в тень ладьи, словно растворился в снегу.
Владимир снова склонился к Кире, и ветер, пролетая между ними, на миг стих, как будто и сам слушал.
— Смотри на меня, — тихо сказал он.
Она подняла глаза. Взгляд её был полон боли, такой глубокой, что он отшатнулся бы, если бы позволил себе слабость. Но не позволил.
— Я отплыву, — продолжил он, — да. Я уйду. Но я… я вернусь за вами. Я это сделаю. Я должен.
Кира покачала головой — чуть, едва заметно.
— Ты не можешь обещать, — произнесла она, глухо, без упрёка, как человек, давно привыкший к правде.
— Могу, — отрезал Владимир. — И сделаю.
Он выпрямился, вдохнул резко, как будто хотел согнать из себя всё человеческое. Лицо его стало каменным.
— Ты — держи его. И себя. Держи — любыми способами. Поняла?
Кира молчала. Только ветер шевелил край её плаща, и ребёнок тихо застонал во сне.
— Кира, — повторил он, голосом низким, мягким, но опасно напряжённым. — Поняла?
— Да, — сказала она наконец, и её голос прозвучал пусто, как глухой отклик в ледяной пещере.
Владимир посмотрел на сына — коротко, будто этот взгляд был раной. Потом резко повернулся, шагнул к ладье.
— Князь! Пора! — крикнул Добрыня, перекрывая ревущий ветер.
Владимир пошёл вперёд — быстро, не оглядываясь. Доски пристани глухо отдавались под ногами, плащ бился о колени, снег летел в лицо, а ладья уже шумела, будто нетерпеливо звала.
Он не оглянулся.
Кира стояла неподвижно, прижимая Братислава к груди до боли, до онемения рук. Снег забивался в ворот, ветер рвал дыхание, лёд под ногами потрескивал — живой, ломкий, как сама тишина между ними.
Ладья оттолкнулась от берега, скользнула по воде, медленно, неумолимо уходя во тьму.
Только тогда Кира шевельнула губами — без звука, почти с отчаянием: «Ты оставил нас в городе, где уже пахнет кровью».
Когда за Кирой захлопнулись ворота терема, воздух будто сжался, а звук их тяжёлого удара распластался по сеням, как глухой удар в грудь. Она замерла в неуютной тени у порога, не делая ни шага вперёд — сквозняк с пристани уже просачивался к ногам, холод пробирался сквозь кожаные сапоги, будто лизнул сырым ледяным языком. Под плащом Братислав заворочался, его дыхание стало частым, и слабый, едва слышный писк вырвался из-под шерсти. Кира осторожно перехватила ребёнка, прижимая к себе крепче, и тяжело выдохнула сквозь стиснутые зубы.
— Тихо… тихо, — прошептала она, голос у неё выдался слабым, почти неразличимым.
В глубине сеней мелькнула фигура служанки — совсем молодая, с острым, покрасневшим от стужи носом. Она затаилась у стены, глаза её растерянно метались, словно она гадала, осмелится ли вообще заговорить.
— Княгиня… вернулись… — неуверенно протянула она, и голос прозвучал не к месту, ломко.
Кира только кивнула, не тратя сил на лишние слова. Тон её был холоден, почти жесток.
Служанка бросила взгляд в сторону тёмного прохода, словно искала глазами старшую в доме или ждала поддержки. Она заёрзала, сцепила руки перед грудью.
— Может… воды принести? Тёплой… или… мох переменить… или, может, мне… — она запуталась, сама растерялась от вида малыша, глаза заблестели страхом сделать что-то не так.
Кира почувствовала, как в груди закололо раздражением, горячая волна подступила к горлу, но она сдержалась, стиснула кулаки.
