Владимир осторожно поднялся, шагнул к колыбели, наклонился. Рукой едва тронул мех, движение было неуверенным, чуть скованным — будто боялся сделать больно.
— Вот так?
— Тише.
Он замедлил, стал качать колыбель мягко, едва заметно. Руки его обрели уверенность, в движении появилась забота.
Кира наблюдала, и взгляд её понемногу смягчался. Она видела — он учится, он пытается понять.
И впервые за весь день её плечи чуть опустились.
— Ты… учишься, — тихо сказала она.
— Я стараюсь.
— Хорошо.
Владимир снова опустился на пол рядом с лавкой, лицо у него стало серьёзнее, тени под глазами легли глубже.
— Ты можешь… закрыть глаза. Хотя бы на минуту, — попросил он негромко.
— Я слышу всё. Если что — проснусь сразу.
— Я здесь.
— Угу.
Он придвинулся ближе, прислонился плечом к её ноге. Его присутствие было ощутимо тёплым, но не мешало, не тревожило.
— Если что — разбуди меня.
— Хорошо.
В светлице воцарилась тишина. Только треск угля, шорох меха, да тихое дыхание ребёнка сливались в единый, убаюкивающий ритм.
Кира лежала неподвижно, глаза почти закрылись, но уши всё так же ловили каждый звук.
«Вот так и живём. Спим вполуха, как звери», — подумала она.
Она не позволила себе уснуть, но впервые за долгое время моргнула медленнее, позволила усталости чуть расслабить тело.
Владимир сидел рядом, не спал, не уходил.
И этого — было достаточно.
Глава 49. Прощание на пристани
Горница была забита до отказа: тесно уставленные лавки, дружинники, стоявшие плечом к плечу вдоль тёмных, отполированных столов, густой запах копоти и мёда, скользящий по низким сводам. В воздухе стояла тяжесть — влажная, почти ощутимая на коже, с примесью тревоги, которую не могли скрыть ни притворная бравада, ни ритуальные смешки в углу. Слышался гул — не голоса, а именно гул: кто-то сдержанно перешёптывался, кто-то хрипло оседлал брошенный кубок, кто-то слишком шумно втянул в себя мёд, надеясь унять неуверенность.
Когда Владимир поднялся, не из-за стола, а медленно, будто вырастая из самой земли, даже те, что были пьянее прочих, вдруг посерьёзнели и переглянулись — с опаской, с тем внутренним стыдом, который появляется, когда понимаешь: вот сейчас произойдёт что-то важное. Воздух сразу стал вязким, будто перед бурей; лампады дрожали, тени ползли по стенам.
В дальнем углу, почти вплотную к стене, в тени тяжёлых ковров, стояла Кира. Её силуэт терялся на фоне узорчатой шерсти, и только глаза, большие, тёмные, выдавали тревогу. Она почти не двигалась, не дышала, сжимая край рубахи. Никто не касался её — ни словом, ни взглядом в упор, — но ощущение чужих, быстрых, цепких взглядов не отпускало: её будто ощупывали — настороженно, коротко, боясь встретиться глазами, словно подозревали, что она знает что-то лишнее, что может сказать не то, что ждут.
Владимир медленно провёл широкой ладонью по столешнице, его пальцы скользнули по липкому пятну, зацепили пустой кубок; тот с глухим стуком покатился, зацепился о край лавки и грохнулся на пол, будто давая сигнал.
— Всё. Я ухожу, — сказал Владимир, даже не повысив голос. Его слова прозвучали ровно, буднично, как если бы он обсуждал цену нового улова.
Шорох разошёлся по горнице — сухой, нервный, похожий на треск веток в костре. Кто-то вздохнул, кто-то переступил с ноги на ногу, раздалось тихое покашливание.
Добрыня, тяжёлый, приземистый, поднялся первым, бросив на Владимира взгляд сдвинутых бровей. Его голос прозвучал с хрипотцой, будто он только что выдохнул остатки злости:
— Куда это ты «уходишь», князь? Не время сейчас… Ты же видишь, стены держать надо, тут стоять, не бросать…
Владимир не торопясь посмотрел на него, его губы дрогнули, но голос остался всё таким же спокойным, даже чуть усталым:
— Не стены. Людей. Людей держать надо, а не стены. А людей у нас — на город. Всё на плечи кошки, — бросил он, сделав рукой короткое, обрывающее движение. В этом жесте была какая-то горькая усталость, досада.
Кто-то из старших бояр, прислонившись к столу, тихо, почти хрипло усмехнулся — с той насмешкой, что появляется у человека, привыкшего не верить словам:
— Ну и куда ты пойдёшь без людей-то, князь? На кого надеяться будешь?
Владимир медленно повернул голову, его лицо словно застыло, взгляд стал колючим, ледяным. В этом взгляде не было ни злости, ни раздражения — только холодная отстранённость, будто между ним и собеседником выросла стена.
— За людьми, — бросил он негромко, но в тишине зал это прозвучало отчётливо. — За варягами.
Воздух в горнице будто сжался, тишина стала вязкой и плотной, не сразу кто-то посмел двинуться или дышать глубже.
Кемский, рослый дружинник с рыжими бровями, ухнул, резко вскинув голову — его голос был полон удивления, почти детского изумления.
— Да ты смеёшься… Это ж месяц туда, месяц обратно! — голос Кемского прозвучал сначала вкрадчиво, почти с надеждой, но быстро соскользнул в тревогу. — Киев за это время…
— Киев уже мой враг, — отрезал Владимир, не повышая голоса. Его слова будто прорезали зал, добрались до каждого в углу, и даже самые шумные дружинники вдруг притихли, повернув головы.
В горнице повисло напряжение; каждый ощущал, что сказано нечто такое, после чего назад не повернуть. Владимир не отводил взгляда — тёмные глаза, прямые плечи, движение челюсти. В его голосе не было ни колебания, ни слабости, только внутренняя сталь.
— Если Ярополк решит идти сюда, — продолжил он ровно, — он всё равно пойдёт. С варягами я встречу его, а без них… — он задержался на слове, его ладонь легла на стол, — нас просто сотрут, будто были здесь одни призраки.
Боярин, что сидел ближе к князю, медленно поднял голову, его глаза прищурились, черты лица обострились. По тому, как он держал кубок, видно было недоверие.
— А ты… уверен, что они за тобой пойдут? Варяги… Им же не честь нужна, а золото. Много золота.
— Дам, — коротко бросил Владимир, взгляд его стал ещё тверже. — Сколько попросят, столько дам.
— А если у них дела свои, — не унимался боярин, понизив голос, будто боясь, что стена подслушает. — Что если откажутся?
— Куплю их дела. Или проломлю кому-нибудь голову, если потребуется, — голос Владимира стал ледяным, и в этой фразе не было бравады, только хищная решимость.
Добрыня шумно втянул в себя воздух, плечи его тяжело поднялись, лицо стало ещё мрачнее. Морщины у глаз прорезались глубже.
— Князь… ты что, город сейчас оставишь? Когда слухи ходят — про печенегов… про голову Святослава…
Владимир резко оборвал его, даже не давая договорить, и его голос стал таким жёстким, что даже молодые дружинники невольно втянули головы.
— Голову моего отца они уже держат, — сказал он, ткнув пальцем в столешницу так, что дерево отозвалось глухим звуком. — Я не позволю Ярополку держать мою.
Он выпрямился, тяжёлое дыхание вырвалось из его груди. От этого жеста в зале будто стало прохладнее.
Кира невольно сжала пальцы в кулак, ногти больно впились в кожу. Она стояла в той же тени, прижавшись к ковру, и в этот момент ей показалось, что взгляд князя упал именно на неё, несмотря на то, что говорил он для всех.
«Он говорит на публику. А смотрит на меня».
Вдоль стен зашуршали голоса бояр, они перешёптывались, словно в кроне дерева поднимается ветер: хриплые, сбивчивые, но осторожные. Не спорили — советовались, как люди, стоящие у края.
— Князь, а кто… кто за тебя тут останется? Кто держать станет город, если ты уйдёшь? — голос другого боярина прозвучал осторожно, с тенью скрытого упрёка. Он медленно поднялся, будто демонстрируя свою готовность, но неуверенность скользнула по его лицу.
— Добрыня. И ты, если не сбежишь, — сказал Владимир, даже не взглянув на боярина, будто заранее знал его ответ. В зале стало ещё тише, слова его прозвучали коротко, без всякой уступчивости.
— Я не сбегу… — выдавил боярин, опустив глаза. Его голос дрожал, в нём звучало больше страха, чем уверенности.
