До «Весны» решил добраться своим ходом. Ну, не пешком, конечно, но и не на приметном и известном почти всей Твери американском «самосвале». Дошёл неторопливо до остановки перед сквериком, за которым смотрели в спину окна нашей с Петькой комнаты. И почти сразу сел в подошедший «Пятнадцатый» автобус. Чтобы вскоре выйти за перекрёстком Тверского проспекта с Новоторжской улицей и направиться в обратную сторону. С крыльца грузинского ресторана махал и зазывал в гости один из его владельцев, но я прижал руки к груди, а затем развёл их в стороны, давая понять, что рад бы, но вот сейчас никак не могу. Мы попрощались, одинаково помахав над головами ладонями, сцепленными в замо́к.
У входа ресторана, сделанного в духе старого английского паба, поприветствовал администратор, Саша. И тоже пригласил зайти, пообещав потрясающие рёбрышки в медово-горчичной заливке. Пришлось отказать и ему, пообещав заглянуть непременно, но в следующий раз. Проходя мимо, глянул на часы. Не на руке, а в скверике на бульваре Радищева, на те, старинного вида, что были одним из символов города. Времени оставалось немного, но запас был. Поэтому я прошёл мимо входа и заглянул в цветочный. Чтобы не выпадать из образа.
На входе в кафе чуть задержался, оглядываясь. Тот самый антураж с советским колоритом: неваляшки, старые пластинки, плакаты, один из которых призывал «заставлять себя есть чёрную икру». И за дальним угловым столиком под красным абажуром на длинной штанге увидел фигуру, что подняла руку, обозначая себя.
— Привет, Тань. Это, выходит, тебе, — вручил я оробевшей неожиданно Танюхе семь красных роз.
— Ты вообще не поменялся, Петля. Вы оба всегда дарили красные, и всегда по семь, — проговорила она, не сводя глаз с цветов. Которых ей, надо думать, последние двадцать лет никто не дарил. Ну, кроме меня. Но те были белые. И по две. И на могилку, где под цветочницей никого не было. А рядом одобрительно улыбался с керамической фотокарточки мой давно мёртвый лучший друг.
— На том стоим, Танюш. А где бабуля? — покрутил я головой по сторонам.
— Я за неё, — предсказуемо откликнулась она. Вытирая тыльной стороной ладони непрошенные слёзы.
— Ой, какие красивые! Я вазочку принесу? — спросила подошедшая официантка.
— Да, пожалуйста, — ответили мы с Таней. Хором. И одинаково грустно улыбнулись друг другу, вспомнив, как когда-то бесконечно давно так же синхронно отвечали четыре голоса. Две пары.
— Ну, как там баба Дуня, как котик, здоров ли? — начал я, когда на столе появились салатики.
— Всё в порядке у них. Коша привет тебе передавал, — отозвалась она мне в тон, лёгким голосом.
— Да? До сих пор только матом ругался, а тут вдруг привет? Не приболел ли? — озабоченно уточнил я.
— Он, Миша, бессмертный. Они не болеют, — мило улыбнулась Таня, пододвигая ближе селёдочку под шубой. А я задумался о том, что, пожалуй, не брать машину было вполне здравым решением.
— Любопытно, — тон вышел очень похожим на тот, с каким недавно говорил со Стасом насчёт актуальных веяний в электронной коммерции и финансовых технологиях. — Они?
— Они. Те, кому везёт. Кто трижды семь раз поворачивал Время. Их немного, но есть. Бабуля знает некоторых, кое с кем и связь поддерживает. С некоторыми в карты дуется, с кем-то — в шахматы. По переписке, — неторопливо отвечала Таня, внимательно наблюдая за моей реакцией.
— Старая школа. Я, когда маленьким был, любил в журналах шахматные задачки решать, — кивнул я, делая вид, что согласен и не удивлён ничуть.
— Нравилось? — её лёгкий, простой тон мог бы, наверное, успокаивать. Но как-то пока не выходило.
— Неа. Сложно. Не люблю, когда чего-то не понимаю. Нет, шахматы — вещь, безусловно, полезная. Академически. В жизни бывает, что приходится гораздо быстрее принимать решения. И все эти гамбиты-цугцванги просчитать не хватает времени, — я старался поддерживать её тон. Выходило паршиво. Как говорила Наина Иосифовна, руководитель школьного театрального кружка, «зритель, дети, всегда чувствует наигрыш и фальшь». А я, выходит, был и зрителем, и слушателем, и актёром. И тоже прекрасно чувствовал, что лажаю.
— Ну, главное — результат. Судя по нему, у тебя выходило и выходит гораздо лучше многих других. Ты не голодаешь, не в обносках. Ты… живой, — голос её дрогнул. Но в нём по-прежнему не было фальши.
— Так вышло, Тань. Никогда не думал, что за это придётся оправдываться.
— Прости, Миш. Сама не знаю, чего говорю. Давай лучше к тому, что бабуля передала… Ты почитал?
— Я почитал. И обдумал.
— Кто бы сомневался. Чтоб Петля — да не обдумал? — нерешительно улыбнулась Таня.
— И всё равно очень многого не понял, Тань. Мне тут два дня подряд снилось наше место, между Тьмой и Волгой. А недавно приснилось, как мы коляску с Петькой катим по скверу. Я и Света. Живая, — голос не подвёл. Почти.
— Я тоже долго не верила, Миш. Такому верить очень трудно, даже если очень хочется, очень… — кивнула она. Не сразу. Помолчав. За это время на столе появились новые тарелки, а я добавил к заказу ещё пару позиций. Разговор быть лёгким не обещал.
— Главное — поверить. Понять — это, как баба Дуня говорит, факультатив. Поверить в то, что есть вариант или варианты, где они живы. И в то, что если таких вариантов нет, ты сам можешь сделать новый. Я за эти годы много чего наслушалась от них, Петля. И честно тебе скажу: всё то дерьмо девяностых — не самый плохой из возможных вариантов.
— Но и не самый хороший, так? — я смотрел на неё очень внимательно.
— Не самый, верно. Но уже некому было исправлять. Судя по обрывкам сведений, что эти трое за картами обсуждали, «капсулы переноса» воссоздать удалось. Рецепты и соотношения ингредиентов-зелий сохранились. Нет только данных о резонаторе, и методики расчёта вероятностей теперь какие-то новые. Владимир Ипатьевич, когда баба Дуня это рассказала, совсем плохой стал, заговариваться начал, — говорила Таня. А я только хмыкнул про себя. Я бы на месте неизвестного Владимира Ипатьевича тоже постарался убедительно симулировать сумасшествие. Даже если бы доказательства того, что я имел хоть какое-то отношение к тем старым расчётам были исключительно косвенные.
— Тётя твоя, мамина сестра, кажется, догадывалась о том, что бабушка из тех чисток вышла живой. И чистой, — продолжала Таня. — И, вроде бы, даже какие-то знаки и послания пробовала отправлять. Но вот уже тридцать лет с лишним ничего не было. То ли поверила, что померла бабуля. То ли намёк поняла. То ли сама…
— Я, Танюх, в алгебре слабоват. Но как-то вот сердцем чую, что если в уравнении слишком дохрена неизвестных — я его не решу, — помолчав, сказал я.
— Она готова рассказать тебе всё, что знает, — просто и искренне, как мне кажется, ответила Таня.
— А сама не приехала, потому что подозревает, что за товарищем пенсионером Евдокией Петровной Гневышевой вне периметра могут наблюдать, — скорее утвердил, чем предположил я.
Она кивнула молча.
— И связь мы будем держать через тебя до той поры, пока бабуля не решит, что я готов, — логично выходило, всё, как я люблю. — Тогда давай ей время экономить. Я готов.
Таня распахнула глаза, глядя на меня неверяще.
— Я поясню, если ты не против, — начал я, а она тряхнула головой, не то в отрицании, не то в согласии, только чёлка на глаза сбилась. То, каким привычным и родным движением Танюха её сдула, снова царапнуло. Точно так же, как раньше. Только волосы у неё раньше были длиннее. И без седины.
— Мне совершенно точно есть, что терять. Меня в конкретно этой версии настоящего устраивает всё значительно больше, чем в той, откуда я сюда попал-перенёсся. У меня живы родители и сын. И если бы я был кем-то другим, не Михой Петлёй, я послал бы… тебя с цветами к бабушке. Не попёрся бы на кладбище, знакомиться с говорящими котами. Не попарился бы в вашей баньке. И уж точно не стал бы искать новой встречи. Слушай, а они правда… не болеют? — да, Петля душит. И не любит оставлять лишних вопросов без пояснений.
