— Я бы без тебя…
Фраза оборвалась, словно за ней начиналась бездна, в которую она не решалась заглянуть. Глаза распахнулись, взгляд стал острым, как нож.
— Ладно. Спи. Спи давай.
Голос стал ровным, мягким, будто она приказала самой себе. Осторожно уложила его обратно, ребёнок свернулся калачиком, поджал ножки, рот приоткрыт, дыхание тёплое, ровное. Кира укрыла его овчиной, провела ладонью по лбу — движение было лёгким, точным, будто она боялась разбудить и не только его, но и хрупкий покой, что вдруг появился в доме.
— Спи. А я… посижу.
Вернулась к столу, опустилась на лавку. Уголь сам оказался в пальцах — как будто ждал, пока она вернётся. Свет лучины дрожал, отражаясь в её глазах.
Она поднесла уголь к новой бересте, задержала руку на миг, шепнула едва слышно, голосом усталым, но твёрдым, как закалённая сталь:
— День сорок восьмой… без него.
Черта легла ровно, уверенно. Кира опустила руку, уголь перекатился между пальцами, оставив чёрную пыль на коже. Лицо её осталось неподвижным — ни дрожи, ни дыхания. Только свет плясал на скулах, будто огонь пытался нащупать живое в камне.
Аудитория была забита до предела, словно в те зимние дни, когда на зачёте не хватает воздуха и каждый вдох приносит с собой тяжёлый запах мокрых курток, мела, застарелого перегара — всё это вплеталось в вязкий, нерешительный гул. Потолок низкий, окна запотевшие, стены казались ближе, чем обычно. Кира сидела за третьей от окна партой, пальцы её были белыми от напряжения — она сжимала простую пластиковую ручку так крепко, что ногти вонзились в ладонь. На столе лежал билет, белый, синие буквы выцвели по краям, печать колледжа расплывалась, будто от старости или от сырости.
Моргнув, она чуть не выпустила билет из дрожащих пальцев, с трудом удержала — бумага вдруг показалась скользкой, как кожа после долгой лихорадки. На белом прямоугольнике ярко, официально выведено:
— Расскажите о причинах поражения Владимира Святославича в междоусобной войне 977—980 годов.
Слова будто вырезались по сердцу, каждое — заноза, чужое, неотзывчивое. Кира не могла выговорить ни звука; её рот открылся, но горло сжалось, и только короткий, сорванный вздох вырвался наружу.
Преподаватель, худой мужчина в очках с ржавым ободком, нервно постучал пальцами по столу. Его движение было раздражённым, отрывистым.
— Фадеева. Начинайте. Время идёт.
Голова у Киры наливалась тяжестью, в ушах звенело. Она попыталась взять себя в руки.
— Я...
Голос был слишком тих, будто чужой, слабый, едва различимый на фоне нарастающего гула.
— Я...
Кто-то слева, не скрываясь, бросил едкое шипение, полное ленивой злобы:
— Господи, опять она. Чё она тупит?
За спиной поднялся шум — грубый смех, резкий, как удар по стеклу. Смешались голоса, они поднимались всё выше, накрывали, как липкая паутина.
— Давай, Кира. Мы домой хотим.
Она попыталась сделать глубокий вдох — но воздух был тяжёлым, насыщенным дымом и старым потом, как в затхлой горнице, где окна никогда не открывали. Лицо стало тусклым, щеки побледнели.
Преподаватель нахмурился, глаза его стали узкими, злыми, как у ястреба, когда он выслеживает добычу.
— Фадеева, что с вами? Ответьте наконец. Причины поражения. Вы же учили, вы должны знать.
Текст билета вдруг размывался у неё перед глазами, строчки плыли, буквы собирались в неразборчивые пятна, как на намокшей бумаге. Вдруг среди чернил вырастало другое слово, страшное, неуместное:
— КРИК.
Тут же где-то внутри, в самой глубине, раздался вопль — длинный, пронзительный, дикий:
— АААААААА!
Это не был смех, не был голос студентов. Это был Братислав — его крик разорвал пространство, вогнал в тело дрожь.
Кира резко вскочила. Парта исчезла, ноги соскользнули в ледяной мрак, и вместо аудитории — резные столбы, стены в полотенцах, медный привкус крови и запах дыма, тяжёлый и сладкий, как новгородский терем после ночи.
Она дернулась, с трудом удержалась на ногах, лицо стало бледным, словно её ударили. Сердце билось глухо, не давая отдышаться.
— Братислав! Я здесь! Я иду!
Кира кинулась вперёд, едва не споткнулась, дыхание сбилось, тело стало неуклюжим, будто чужим.
Где-то сзади вновь заговорил преподаватель, но его голос был уже иным, чужим — низким, глубоким, словно звучал из-под земли, из-под толстого слоя льда:
— Фадеева. Объясните, почему он проиграл. Почему вы все проиграли.
— Замолчите!
Она резко оглянулась, голос сорвался на хрип, в горле стояла жгучая обида, злость, страх.
— Замолчите, я должна к нему!
Перед глазами вдруг выросла дверь светлицы, дубовая, вся в царапинах и узорах. Она толкнула её — и оказалась снова в аудитории. За кафедрой стоял преподаватель, но на руках у него — орущий Братислав, лицо ребёнка было белым, как мел, губы дрожали.
Преподаватель говорил спокойно, ровно, холодно, будто читал приговор:
— Ты должна знать. Это твой экзамен, Кира. Почему он проиграл?
Голова у неё кружилась, пальцы дрожали, дыхание стало рваным. Она шагнула вперёд, и голос снова сорвался, стал хриплым, сдавленным.
— Отдайте мне моего сына!
Голос её сорвался, стал высоким, пронзительным.
Преподаватель улыбнулся — медленно, туго, будто кожа лица натянулась на череп. Губы растянулись, но глаза остались холодными, неподвижными, словно застыли в стекле. Он наклонил голову чуть вбок, как человек, разглядывающий что-то жалкое, беспомощное.
— Потому что ты не ответила, — произнёс он тихо, будто сам себе, и в этом спокойствии была угроза. — Потому что никогда не отвечаешь.
Он прижал младенца сильнее к груди. Рука его дрогнула, мышцы на шее натянулись.
— Почему он проиграл?
Братислав закричал. Этот крик был чужим — не младенческим, а каким-то старым, изломанным, как будто внутри него кричали сразу десятки голосов. Воздух стал густым, будто обуглился.
— ОТДАЙ! — крикнула Кира.
Она бросилась вперёд, пальцы соскользнули с гладкой поверхности стола, оставив на ней следы пота. Щёки осунулись, губы побелели.
Преподаватель наклонился к ребёнку, и его голос стал шепчущим, едва слышным:
— Скажи ей. Она должна знать.
Крик оборвался мгновенно — будто кто-то перерезал звук ножом. Тишина легла плотным куполом, мир застыл.
— Нет… — выдохнула Кира. Её губы дрожали, дыхание сбилось. — Нет-нет-нет…
Преподаватель выпрямился. Его глаза сверкнули, как лезвие под светом лампы.
— Сколько зубов у него теперь?
— Что?.. — Кира дёрнулась, будто удар током прошёл по спине. Глаза её распахнулись, в зрачках дрожали отблески свечей.
— Сколько зубов, Кира? — повторил он с почти нежной интонацией.
— Шесть! — выкрикнула она, захлёбываясь воздухом. — Шесть, я знаю! Я записала!
Голос сорвался на рыдание.
Преподаватель кивнул — коротко, холодно.
— Значит, продолжаем экзамен.
Он поднял ребёнка, и Кира замерла. Братислав был слишком тих, словно дыхание вытянули из него. Его кожа побледнела, стала восковой. Затем по ней пошли трещины, как по сухой бересте. Тело начало осыпаться хлопьями, лёгкими, почти прозрачными. Глаза потемнели и провалились внутрь.
— Нет! — вскрикнула Кира.
Она метнулась вперёд, но земля под ногами ушла. В одно мгновение холод пробрал до костей. Вокруг — терем, тёмный, глухой, как колодец. Сквозь щель в ставне сочился лунный свет, тонкий и бледный, он ложился на пол, на колыбель, словно на алтарь.
Кира подошла медленно. Страх и отчаяние смешались в её лице, шаги были тяжёлыми, будто вязли в воде.
— Сынок?.. — прошептала она.
Колыбель стояла посреди горницы. В ней лежал билет — тот самый. Размокший, белый, с потёкшими чернилами.
Он шевельнулся. И вдруг — голос, высокий, надрывный, детский, но не живой:
— ОТВЕЧАЙ!
Кира вскрикнула. Всё тело сжалось в судороге — короткой, болезненной, будто её вытолкнули за предел сна. Спина прилипла к шероховатой стене, дыхание сбилось, в висках застучало.
