— Вот… думал! Говорил…
Он осёкся, заметив, как Кира вдруг опустила бересты прямо в огонь. Они загибались, чернели, трещали, пламя быстро пожирало тонкую бумагу, по горнице распространился острый запах горелого воска, чуть сладкий, чуть горький, резкий.
— Э-э, княгиня… ты чего? — в голосе у Людота зазвучал испуг. Он потянулся рукой, будто мог успеть спасти хоть одну бересту, но сразу отдёрнул — жар был силён. Лицо его побелело, губы поджались.
— Сама ведь говорила — важно!
— Уже нет. Я всё помню. Береста не нужна, — Кира произнесла это тихо, но твёрдо, в голосе не было ни колебания, ни сожаления.
— Точно помнишь? Много там было…
— Помню. Достаточно.
Пламя поднялось выше, свет лег на её лицо неровными пятнами, выхватил в глазах холодную решимость.
— Ты… не боишься?
Людот смотрел на неё широко раскрытыми глазами, в его взгляде были тревога и какое-то детское изумление.
— Чего?
Голос Киры был ровным, почти ласковым, но внутри звучал холод, как у стылой воды — мягкий, но каменный.
— Если забудешь?
— Не забуду.
Кира смотрела на него холодно, взгляд её был неподвижен, сдержанный, в глубине блестела сталь.
Людот тяжело опустился на лавку, ладонями сжал лицо, прятался от себя самого. Руки его дрожали, движения были резкими, неровными, будто он пытался вытрясти из себя тревогу.
— Мне страшно, — выдохнул он наконец, голос прозвучал хрипло, низко. — Не знаю, что дальше. У бояр золото… дружина… люди… А у тебя — вдовы и голодные. Понимаешь, что это…
Он осёкся, губы побелели, на лбу выступил пот.
Кира медленно повернулась к сыну. Взгляд стал мягче, лицо разгладилось, на миг даже показалось, будто уходит усталость. Она провела рукой по пушистым волосам Братислава, взгляд её задержался на тёплой щеке ребёнка.
— Те, кто встают первыми, падают последними, — сказала она негромко, но так, что Людот поднял глаза.
Она посмотрела на него прямо, голос её звучал мягко, но твёрдо, без лишних слов:
— Бояре привыкли, что за них дерутся другие. А эти — сами. Ради детей, ради хлеба, ради справедливости.
Людот закусил губу, в глазах у него промелькнула тревога, брови сдвинулись.
— И что теперь? — спросил он почти шёпотом.
Кира подошла к окну. За мутной слюдой рассвет медленно заползал по крыше, свет серыми полосами ложился на заиндевелые улицы. Город поднимался, сонный, неготовый к дню.
— Теперь у меня есть то, чего нет у них, — произнесла она тихо, в словах звучала уверенность.
Она выдохнула — длинно, тяжело. В голосе снова проступил холод, но в этом холоде жила сила:
— Я им нужна. И они мне нужны тоже.
Людот встал, нервно перебирая пальцами края пояса, взгляд стал мягче, тревога уступила место осторожной надежде.
— Скажи… это всё ради князя? Или ради нас?
Слова повисли в воздухе, он смотрел на неё настороженно, голос едва дрожал.
Кира застыла у окна, плечи напряглись, лицо стало суровым.
В этот момент Братислав пошевелился, во сне хмыкнул, потянулся, губы его раздвинулись в короткой улыбке. Кира наклонилась, осторожно провела пальцем по его щеке, движения её были необычно ласковыми, нежными.
— Ради нас. Всех нас, — ответила она глухо, но уверенно.
Людот выдохнул с облегчением, лицо его разгладилось, появилась слабая улыбка.
— Тогда скажи, что делать. Я всё сделаю, — выдавил он, в голосе звучало детское желание быть полезным.
Кира улыбнулась уголком губ — холодно, сдержанно, но в этой улыбке была сила.
— Начнём с малого. Пойдёшь на посад. Скажешь, раздачи будут ещё. Для тех, кто держит слово.
— Какое слово?
Людот нахмурился, голос стал тяжёлым, взгляд колебался.
Кира наклонилась к сыну, поправила покрывало на крохотных ножках, глаза были спокойны.
— Слово, что стоят за мной, как я за ними.
— Всё? Просто слово?
В изумлении он раскрыл глаза, будто ожидал услышать сложный приказ, а не это.
— Самое трудное. Честное слово, — тихо произнесла Кира, и в голосе её звучал камень, не поддающийся времени.
Людот кивнул, накинул на плечи старую шубу, шагнул к двери, его шаги прозвучали в тишине, как глухие удары.
Кира осталась у окна, рассвет уже поднимался выше, мягкий свет ложился на лёд Волхова, отражался тысячами искр.
Она взглянула на сына, потом на город — сжала губы, наклонилась ближе, прошептала:
— Мы успеем. Точно успеем.
В душе всё ещё было пусто от уверенности, но решимость не уходила, жила в каждом движении, в каждом слове. Этого ей хватало — пока хватало.
Глава 54. Весть с Овручского моста
Кира шла по торгу медленно, будто каждый шаг вяз в рыхлом снегу, тяжёлый и неуверенный, словно под ногами то и дело проваливалась бы земля. Воздух был насыщен кисловатым запахом капусты, дымом от угольных жаровен, прелым сеном и острым духом скотного двора — всё сливалось в глухой, жгучий аромат, от которого щипало в носу. Толпа двигалась волнами, растекаясь между прилавками, где в рёванье, ругани и криках каждый вырывал для себя кусок жизни: какой-то мальчишка тянул козу за спутанную верёвку, козёл блеял, разрывая воздух; женщина в заплатанном платке спорила с продавцом горшков, едва не переходя на визг; рядом скакала горсть детей, ловя друг друга за рукава и смеясь так звонко, что казалось — этот смех живёт отдельно от взрослых.
Сквозь этот гул до неё долетали только отдельные, обрывочные слова, словно ветер, гуляющий между ставнями.
Холодный ветер бил в лицо, резал щеки — больно, по-зимнему. Но Кира почти не ощущала ни холода, ни боли: будто всё, что касалось её кожи, оставалось на поверхности, не доходя до того, что внутри.
— Дорого! Да ты глухой, Якуб!
Голос торговца пронёсся над головами, словно треск ломаемой доски, глухой и раздражённый.
— Сам глухой, я сказал: по две куны за связку!
Ответ был резким, как удар палкой о бочку, срывающимся на сип.
Люди двигались рядом, плечо к плечу, кто-то толкался, кто-то переругивался, и среди всех этих голосов, шагов, запахов таилась ещё одна, почти неуловимая волна — тонкая, скользкая, как рыбья чешуя, едва различимая, но цепляющая за сердце.
— …нет, я тебе говорю, сам видел…
— Врёшь, клянусь…
— Тише! Хочешь, чтобы услышали?..
В каждом слове — пряталась опаска, как затаённый зверь.
Кира остановилась у прилавка, где продавали воск: куски жёлтого, ломкого, пахнущего солнцем. Торговец был лысый, с обвислыми щеками; он посмотрел на неё, улыбаясь снизу вверх, надеясь на покупку, но она даже не перевела взгляд на товар, будто всё это не для неё.
Слухи текли мимо, как густой дым, не цепляясь ни за уши, ни за мысли.
— …упал, говорю. С коня…
— Олег? Да ладно…
— Я тебе говорю: пал. В Овруче. Там давка была…
У неё перехватило дыхание. В груди стало тесно, сердце сжалось, как от удара кулаком. Скулы заныли от напряжения, но лицо не дрогнуло — застыло ровным, непроницаемым. Даже руки остались спокойно опущенными вдоль тела, будто не имели к ней отношения.
В стороне двое купцов в роскошных мехах стояли, укутанные до ушей, и, перегнувшись через прилавок, шептались вполголоса — но слова их были острыми, будто тонкие ножи.
— Ярополк теперь всю Деревскую возьмёт.
— Возьмёт… а Новгород?
— До Новгорода дойдёт, вот увидишь. Раз Олега нет…
— Потише, дурак! Княгиня рядом!
Один ткнул другого локтем, глаза их вспыхнули тревогой. Они сразу стихли, склонили головы, принялись перебирать товар, делая вид, что всматриваются в ткань, но взгляды ускользали к Кире, быстрые, оценивающие, как у людей, ждущих грозы.
Кира двинулась дальше, спина прямая, шаги ровные, каждое движение — будто заранее продуманное, не дающее выдать ни одной мысли. Она будто не услышала ни крика, ни шёпота.
Но внутри ощущался ледяной провал — будто что-то привычное обрушилось, оставив пустоту.
«Если Олег мёртв, тогда…».
