Она пробиралась сквозь толпу, где плелись пеньковые канаты, и там, под навесом, собрались старшие купцы: лица серьёзные, губы поджаты, а речь — тише, чем ветер, но каждое слово било прямо в ухо.
— …не сам он упал! Не бывает, чтобы княжич, воевода рядом, да на мосту под коня полезли люди…
Голос первого был хриплым, наполненным злостью и скрытым страхом, будто каждая фраза пряталась под коркой льда.
— Я слышал, конь понёс.
Второй, пониже ростом, мял в пальцах край пояса, голос его был сдавленным, будто он опасался услышать подтверждение.
— А коня кто спугнул? А?
— Ты думаешь…
Сомнение скользнуло между ними, но первый лишь скривил губы.
— Думаю? Я знаю. Ярополк двинул первым. Своего брата. Вот что я думаю.
Последние слова он прошептал почти беззвучно, сжав зубы, будто боялся, что их схватит сам воздух.
Кира шагнула ближе, её тень легла на канаты и сапоги мужчин. Купцы сразу заметили её, выпрямились, как звери, у которых вот-вот отнимут мясо. В их глазах мелькнула тревога, лица побледнели, стали сухими, будто высохшими от ветра.
Один кашлянул, натянуто, неестественно, пытаясь спрятать дрожь.
— Княгиня… товар смотреть будете?
Он старался говорить спокойно, но голос его срывался.
— Нет. Новости слушаю.
Слова Кира произнесла ровно, спокойно, без малейшего напряжения, а взгляд — прямой, тяжёлый — пронзал их насквозь. Воздух между ними стал глухим, вязким, как смола.
Купцы переглянулись, глаза у них заметались, словно искали, за что уцепиться.
— Новости? Какие новости, княгиня… торг живёт. Народ шумит…
Второй попытался улыбнуться, но губы у него дрожали.
— Олег мёртв?
Голос Кира не повысился, не дрогнул — прямая линия, чёткая, как лезвие ножа. Лицо её оставалось застылым, спокойным, как зимний ручей.
Мужчины замялись, как пойманные на воровстве коты: плечи опустились, взгляды — в сторону, пальцы дёргались на мехе.
— Ну… говорят… вроде как…
— Слухи, княгиня, слухи! Весна, оттепель, люди языками болтают…
Третий поспешил вставить, его голос дрожал, как у мальчишки, пойманного на лжи.
— Мне нужны не языки. Мне нужны факты.
Слова Кира прозвучали холодно, будто её голос и вправду был вылеплен изо льда — не терпел ни суеты, ни оправданий.
Старший из купцов вздохнул тяжело, плечи его опустились, в глазах появилось нечто упрямое, мрачное. Он не стал юлить:
— С мосту его вынесли, княгиня. Давка была… не знаю, как вышло, но… пал.
Его слова были тихими, но каждая фраза падала, как камень в воду.
Третий наклонился ближе, его голос был почти шёпотом, но в нём звенела резкость:
— Его люди говорили… он меч вынуть не успел. Своими затоптали.
Слово «своими» ударило по вискам Киры, но она не дрогнула. Глаза её были тёмными, почти стальными, лицо — неподвижным.
— Спасибо.
Она сказала тихо, но так, что их голоса тут же стихли, будто кто-то опрокинул чашу с водой. Кира развернулась, медленно, выверенно, словно каждое движение она отмеряла заранее.
Купцы смотрели ей вслед. Один придвинулся к другому, шепнул в самый край уха, голос его был едва слышен — сухой, как треснувшая ветка:
— Теперь очередь Владимиру…
Сосед резко оборвал, прошипел ему в ответ, а лицо его стало жёстким:
— Рот закрой. Она услышит!
— Она уже всё понимает. Посмотри на неё.
Голос третьего был низким, с хрипотцой, и слова его висели в воздухе, тяжёлые, будто гвозди в промёрзшей доске.
Кира не оглянулась. Шла дальше по торгу, будто плыл по густой воде, в которой каждое движение требовало усилия. Крики торговцев, звон железных весов, ругань у хлебных прилавков — всё казалось далёким, нереальным, смазанным, но злые, торопливые шепоты резали слух отчётливо, как острое лезвие по коже.
— Ярополк придёт за Новгородом.
Чей‑то голос был коротким, сдавленным, в нём ощущалась тревога и торопливость.
— Да, да…
Другой поддержал, шёпотом, словно боялся сказать это громко.
— Сначала отец. Теперь Олег. Кто следующий?
Вопрос прозвучал глухо, будто набат где-то под землёй. За ним повисла пауза.
— Тише ты…
Чужая рука легла на плечо говорящего — жест короткий, нервный, с угрозой.
Толпа замыкалась за спиной Киры, как волны, наступающие одна за другой на холодный берег. Гул множился, но ни один из голосов не терялся, не растворялся — всё было слышно, всё цеплялось за ухо, будто сама площадь дышала этими слухами, страхами, предчувствиями.
Каждый шаг отзывался тяжестью в груди. Воздух казался гуще, чем прежде, и ничто не могло укрыться в этом гуле: ни страх, ни тайна, ни чужая беда.
В тереме воздух стоял плотный, тягучий, будто пахло грозой, хотя за окнами было серо и тихо. Пахло пеплом, кислым потом, кислой капустой и застоявшимися шкурами, впитавшими в себя зимнюю стужу и тревогу. Кира, войдя в горницу, бросила плащ на лавку — ткань скользнула по дереву, оставив след влаги. Она не успела сделать и двух шагов к очагу, где тлели угли, как из полутьмы выступил Добрыня. Его плечи были ссутулены, лоб пересекали две глубокие морщины, взгляд был острый, хищный.
— Ну? Ты слышала?
Он спросил, не потрудившись поздороваться, голос его был хриплым, будто сдерживал крик. В нём чувствовался гнев, едкий, выжигающий всё вокруг.
— Слышала.
Кира ответила спокойно, взгляд её был неподвижен, в голосе — ледяная ровность.
Добрыня провёл ладонью по лицу, кончики пальцев дрожали, словно он пытался стереть с себя чужую вину или страх.
— Я тебе говорил, что дойдёт. Я говорил, что первым уберут того, кто ближе…
Она подняла руку — жест вышел резким, почти грубым, словно бьющий по воздуху кнут.
— Не надо твоих "я говорил".
Он резко выдохнул.
— Ладно.
В слове его было упрямство, но он сдержался, губы его сжались в тонкую полоску, глаза сузились до злых щёлок.
— Тогда слушай. Люди из Деревской послали своих. Там всё плохо. Совсем плохо. Трое дружинников видели мост. И что на мосту было.
Голоса Добрыни становился ниже, осторожней, будто он боялся потревожить память о случившемся.
— Говори.
Кира не подняла головы, голос её был холоден, как лёд, слова короткие, без чувства.
Добрыня замялся, потерев подбородок. Лицо его стало бледным, как известка, взгляд метался, будто искал оправдание.
— Говорят… коня Олега кто-то толкнул. Спугнул. Или уколол.
Он хмыкнул, взгляд стал тяжёлым, голос понизился:
— Толпа как полная кадка. Одного толкни — десять упадут.
Кира слушала, ни один мускул не дрогнул на лице, только дыхание стало тише.
Он не сразу нашёлся с продолжением, потом выговорил, глухо:
— Когда конь понёс — никто ничего не понял. Олег пытался удержать… но…
Добрыня качнул головой, в глазах промелькнула ярость.
— Там не битва была. Давка. Раздавило всех, кто упал первым. И его тоже.
Тишина нависла тяжёлая, тягучая, как вязкая смола. Добрыня сжал кулаки, костяшки его пальцев побелели, он чуть слышно заскрипел зубами.
— А поднимали его люди… свои. Своей дружины.
В его словах было бессилие и злость.
— Это не случайность.
Кира произнесла негромко, но в её голосе появилась жёсткая, стальная нота, будто лезвие проскользнуло сквозь шёлк.
— Конечно, не случайность!
Добрыня сорвался, голос его ударил по стенам, как гром. В глазах сверкнула злость, почти отчаяние.
— Ты думаешь, у Ярополка руки трясутся? Нет. Он сделал это. И дальше будет. Теперь — Владимир. А значит…
Он встретился с Кирой взглядом, и в его глазах не было ни страха, ни сомнения, только жестокая ясность.
— А значит — ты.
Кира кивнула, коротко, почти незаметно, будто кивок был только для неё самой. Лицо её осталось безмолвным, сдержанным, неподвижным, как маска.
— Я знаю.
— Ты не должна была ходить на торг одна!
Добрыня вспыхнул, голос его стал резким, резанул воздух. Щёки налились краской, пальцы сжались в кулак.
