— То с нами не будет играться. Просто придёт.
Добрыня произнёс хрипло, мрачно:
— Да.
Он поднялся резко, прошёлся к двери, потом вернулся — шаги его были резкими, тяжёлыми, лицо покраснело от волнения.
— Надо ждать вестей от Владимира. Звать воевод. Собирать людей. Не можешь сидеть и…
— И что?
Кира приподняла брови, взгляд стал пронзительным.
— Делать вид, что всё в порядке!
Добрыня сорвался, голос его прозвучал отчаянно.
Кира едва усмехнулась — уголок губ дрогнул, но в глазах не было ни тени радости, только усталость.
— Я не делаю вид. Думаю.
— О чём?
Добрыня нахмурился, голос понизился до полушёпота.
Кира отвернулась к окну, её взгляд скользнул по Волхову — вода была спокойной, равнодушной.
— Новгород — не крепость.
В комнате повисла короткая пауза. Кира заговорила снова, тихо, но в голосе звучала непреклонность.
— Это город. Шумный, открытый, богатый. Его держат не стены. Люди.
Добрыня нахмурился, лоб прорезала глубокая складка.
— Люди? Они боятся.
— Поэтому с ними надо работать.
Он вскинулся:
— Говорить правду? Что война? Мы следующие?
— Нет. Правду нельзя.
Слова Киры были короткими, жёсткими, будто острым осколком выбили последнюю надежду.
Наклонилась вперёд, взгляд её стал острым, тяжёлым, будто пробивал насквозь.
— Им нужно чувство, что есть кто-то. Кто видит дальше них.
— Ты?
Добрыня усмехнулся, уголки рта поползли вверх, лицо стало мягче, почти дружелюбным.
— Да.
Кира произнесла спокойно, голос её остался холодным, в нём не звучало ни гордости, ни сомнения — только усталость и решимость.
Он распахнул руками, будто не знал, что делать с этим ответом. На лице мелькнуло удивление, с оттенком уважения.
— Ты даёшь, Кира. Думал, после вестей… а ты план строишь.
— Мне нельзя иначе.
Она бросила взгляд на колыбельку, глаза на миг потеплели. Тень улыбки прошла по лицу.
— Мне нельзя иначе.
Добрыня тихо выругался, хрипло, будто эти слова были единственной защитой от страха.
— Купцы…
— Купцов не возьму.
Кира оборвала резко, подняла руку — жест вышел коротким, жёстким.
— Почему? Деньги нужны.
— Купцы продадут первыми. Идут туда, где безопаснее.
Голос её стал твёрдым, как высохший камень.
— Мне нужны те, кто пойдёт туда, где страшнее.
Добрыня кивнул, лицо у него потемнело, брови сошлись на переносице.
— Вдовы. Бедные.
Он произнёс почти шёпотом, будто страшился сказать это громко.
— Они тебе верят.
— Не верят.
Кира задержала дыхание, взгляд опустился, голос стал совсем тихим, как шелест травы.
— Во мне нуждаются. Это другое.
Где-то сверху раздался грохот — кто-то наверху уронил дрова, звук раскатился по дому, как молния. Кира вздрогнула, плечи напряглись, лицо стало тревожным.
— Ты на стук реагируешь.
Добрыня смотрел внимательно, голос был хриплым, усталым, но без укора.
— Да.
— Боишься?
Кира встретила его взгляд прямо, не моргнув, и в её глазах блеснул острый холод.
— Очень.
Добрыня тяжело сел напротив, руки положил на колени, пальцы сжал до побелевших костяшек. Лицо стало бледным, губы сжались в тонкую линию.
— Я рядом. Не уйду.
Голос его был тихим, чуть хриплым, но в словах была твёрдость.
— Знаю.
Повисло короткое, глухое молчание, в котором потрескивали только угли в очаге. Добрыня заговорил шёпотом, будто боялся собственных слов, голос дрожал.
— А Владимир? Как переживёшь, если он…
— Не говори.
Кира оборвала резко, голос её резанул воздух, как сталь по стеклу.
— Но ты думаешь.
— Да.
— И что?
Она смотрела в очаг, голос был усталым, едва слышным, будто каждый слог вытягивал из неё остаток сил.
— Если он умрёт — я одна. Братислав один. Придётся защищать нас двоих.
Короткий вдох, скулы напряглись, взгляд потемнел.
— Придётся резать кого надо. Первой.
Добрыня заморгал, будто от неожиданности, лицо его стало ещё бледнее.
— Прости, Кира… ты страшнее воеводы.
— Хорошо.
Голос её был мягким, но внутри звучала сталь, и ни капли жалости.
— Готова… если он нападёт…
— Да.
Добрыня шумно вдохнул, глаза наполнились решимостью.
— Готовимся?
— Да.
— Сегодня?
— Сейчас.
Он резко поднялся, движение его было резким, как у зверя, готового к драке.
— Кира… жалеешь, что так? Что здесь? В этом?
Кира повернулась, взгляд стал острым, но в нём сквозила усталость. Лицо напряглось, щеки побледнели.
— Жалею, что они начали убивать друг друга.
Она выдохнула тихо, в голосе не было ни гнева, ни надежды — только усталость.
— А что я здесь… не меняется.
Добрыня кивнул, развернулся к двери, его фигура стала шире, движения медленнее.
— Соберу людей. Которым доверять можно. Поговорю. Подготовлю.
На пороге обернулся, голос был сдержан, приглушён:
— Если услышишь стук ночью — это свои.
— Хорошо.
Он вышел, дверь мягко закрылась за его спиной, скрип дерева прокатился эхом по пустой светлице.
Кира осталась одна, тишина накрыла комнату, лишь Волхов за окном блестел под весенним светом, его воды катились, равнодушные к людским тревогам.
«С этого момента Новгород — не передышка. Это поле. Мы — мишени».
Лицо осталось ровным. Спокойным.
Решение принято.
Кира сидела на лавке у самого очага, придерживая Братислава под мышки, чтобы он, босой и неосторожный, не сунул ноги в горячую золу. Мальчик вертелся, тянулся то к железной кочерге, то к рассыпанным углям, хватал всё, что блестело, что манило опасностью. Кира машинально перехватывала его руки, поправляла рубашку, приглаживала мягкий тёплый пушок на затылке, но мысли её не задерживались на нём. Они то и дело проваливались куда-то далеко — туда, где гудел торг, где разносился страшный шёпот, где снова и снова звучало: «Олег пал».
Братислав, будто уловив её напряжение, прижался к ней щекой, тёплой, пахнущей молоком. Потом резко поднял голову, взглянул снизу вверх и вдруг звонко, почти напевая, выдал:
— Ма-а-ма. А дя-а-дя… злой?
Кира замерла, рука соскользнула с плеча мальчика, дыхание сбилось. Лицо стало неподвижным, будто застывшим.
— Кто?
Спросила она тихо, сдержанно, голос был мягким, но в нём звенела тревога.
— Дя-а-дя. Яя…
Он пытался выговорить имя, наморщил лобик, губы поджались в серьёзной сосредоточенности.
— Полк.
Слово прозвучало неуверенно, но ясно. Кира зажмурилась на миг, щеки её побледнели.
«Откуда он это взял?» — мысленно обожгло, внутри защемило.
— Кто тебе сказал это слово?
Братислав нахмурился, начал теребить её косу, подбородок задрожал от важности.
— Дядя Полк… злой? Он… он Олега бам?
Мальчик повторил жест, хлопнул ладонью по кулаку, будто имитируя падение.
Кира крепче прижала его к себе одной рукой, второй упёрлась в колено — чувствовала, как дрожат пальцы, как внутри всё холодеет, но голос не сорвался:
— Братислав… кто тебе сказал?
Он вскинулся, победоносно вскинул брови, будто только что раскрыл главную тайну мира.
— Друж… дружник.
Сказал важно, чуть запнувшись, но выговаривая с торжеством.
— Говорил. Они кричали. Ты не слышал?
Он повернулся к очагу, постучал кулачком по ладони, глаза его зажглись.
— Бам!
Кира почувствовала, как сжимается горло, дыхание стало рваным, лицо заострилось, черты стали резче.
— Они говорили… и ты слышал.
— Угу.
Он кивнул, широко, беззаботно, опять ударил ладошкой, посмеялся звонко, радостно, будто рассказывал весёлую сказку.
— Олега бам. И… в воду. В лужу!
Мальчик захохотал, глаза блестели, плечики вздрагивали от смеха. Кира резко схватила его за запястье, её движения стали быстрыми, резкими — как у человека, которого внезапно бросило в жар.
