— Не надо так.
Голос её был тихим, но твёрдым, и рука невольно крепче сжала запястье мальчика. Братислав тут же замолчал, глаза распахнулись, взгляд стал испуганным, полным растерянности. Лицо напряглось, подбородок дрогнул.
— Мама… ты… злишься?
Он спросил с опаской, глядя в упор, будто ждал немедленного наказания.
— Нет.
Кира ответила быстро, чуть наклонилась, обняла его крепче, голос её был мягким, но внутри звенела сталь.
— Я не злюсь. Просто… так не говорят. Это… плохо.
— Плохо?
Он вытянул губу, глаза округлились ещё больше, в них появилась тревога.
— Почему плохо? Он же злой?
Мальчик снова попытался выговорить трудное имя, сжал кулачки, замер.
— Яя… Я-полк злой?
Кира едва заметно вздрогнула, выдохнула сквозь зубы, лицо стало ещё бледнее.
— Люди… бывают разными.
Она старалась говорить осторожно, медленно, будто шла по хрупкому льду. В каждом слове чувствовалась усталость, но голос не дрожал.
— То, что слышишь… не всё правда.
— А какая правда?
Он спросил сразу, не моргнув, в его голосе не было детской наивности, только ясное, непонятно откуда взявшееся любопытство. Глаза блестели, впитывали каждое слово.
Кира опустила взгляд на собственные руки, заметила, как дрожат пальцы, сглотнула, пытаясь подобрать слова.
— Правда…
Она задержала паузу, длинную, тревожную, будто боялась сломаться в середине фразы.
— Некоторые люди делают плохие вещи. Очень плохие. Но… ты не должен думать про них. Ты маленький.
Братислав нахмурился, задумался, глаза потемнели, в них поселилась странная серьёзность.
— А про кого думать?
Он задал вопрос просто, как будто речь шла о чём-то обыденном, но Кира почувствовала, как где-то внутри всё опять уходит вниз, будто земля провалилась.
— Про… себя. Про игрушки. Про…
Она оглянулась, взгляд метался по комнате, словно искал хоть что-то яркое, радостное, что могло бы вернуть сына к обычной жизни. Лицо стало растерянным, плечи опустились.
— Про коня твоего. Где твой конь?
Она произнесла это тихо, с надеждой вернуть сына к чему‑то простому, безопасному. Братислав тут же сполз с её коленей, рванул к кроватке, зарылся в шерстяные одеяла, вытащил за ногу деревянную лошадку — крошечную, потёртую, с обломанным ухом. Лицо его вспыхнуло радостью, дыхание стало звонким, восторженным.
— Вот! Мама, смотри!
Он вскинул лошадку, ткнул прямо в её лицо, так резко, что Кира едва успела увернуться.
— Он не злой!
— Хорошо.
Кира выдохнула, улыбнулась слабо, взгляд её потеплел.
Братислав не унимался, держа коня за шею, вновь вернулся к вопросу, в глазах плескалось беспокойство.
— А… дядя Полк злой?
В горле у Киры пересохло, губы стали белыми, лицо снова напряглось.
— Братислав… послушай. Тише. Сядь.
Она мягко похлопала по лавке рядом с собой. Он покорно взобрался обратно, ноги болтались над полом, деревянный конь оказался прижат поперёк живота. Лицо его стало сосредоточенным, серьёзным.
— Смотри. Ты знаешь папу?
Кира говорила медленно, подбирая каждое слово, голос оставался спокойным, но в глубине звучала тревога.
— Угу!
Он закивал, улыбка вернулась, глаза заблестели.
— Папа большой! Громкий! Пахнет… лошадкой.
Он сморщил нос, улыбнулся, щеки порозовели.
Кира едва улыбнулась, глаза её стали мягче.
— Да. Папа большой. Он тебя любит.
— Угу.
Он согласно кивнул, доверчиво глядя ей в лицо.
— Папе сейчас тяжело. Он… далеко. Ему нужно, чтобы ты был… умный. Понимаешь?
Голос Киры дрогнул, но остался твёрдым.
Братислав с уверенностью покачал головой, губы сложились в решительную складку.
— Я умный.
— Я знаю.
Кира сжала его ладошку — тёплую, маленькую, с прилипшей крошкой хлеба, движения её были мягкими, осторожными.
— Дядя Полк сделал плохое. Очень плохое.
Мальчик вдохнул шумно, испуганно, в глазах мелькнула тревога.
— Бам?
— Да.
Голос Киры дрогнул, губы задрожали, но она не отводила взгляда.
— Бам.
Слово прозвучало глухо, будто чужое эхо прокатилось по комнате.
— Он нам сделает? Бам?
Братислав подался к ней ближе, уткнулся лбом в её плечо, его глаза стали огромными, круглыми, в них поселился страх, с которым так не вяжется детское лицо.
Кира на миг зажмурилась, скулы побелели. Мысли метнулись вихрем — «Как сказать? Что он поймёт?» — всё казалось острым, болезненным.
Она наклонилась, щекой коснулась его мягких волос, вдохнула знакомый запах молока, тепла, детства. Голос её был тише шёпота:
— Нет. Нет, солнышко. Он…
Она проглотила комок в горле, собрала остатки сил.
— Он не доберётся.
Братислав отстранился, глаза сияли, полные веры, надежды.
— Мама сделает бам?
Вопрос прозвучал так неожиданно, что Кира почти рассмеялась — от шока, растерянности. Лицо у неё стало резким, скулы напряглись.
— Что? Нет! Почему ты так думаешь?
— Потому что… ты…
Он ткнул в неё маленьким пальцем, улыбнулся хитро и гордо.
— Ты сильная.
Кира посмотрела на этот палец, на его лицо — и что-то кольнуло внутри, странное, горько‑тёплое, будто издалека пришла слабая волна счастья. Глаза смягчились.
— Я сильная. Но… не такая.
— А какая?
Он наклонился, почти уткнулся носом в её щеку, лицо стало серьёзным, как у взрослого.
— Которая будет держать тебя. Не отдавать. Никому.
Он прислонился лбом к её подбородку, тихо, будто боялся спугнуть её присутствие.
— Не отдавай меня.
— Не отдам.
Голос её был тихим, твёрдым. Рука легла ему на плечо, будто ставила печать.
Сидели так, в тишине, несколько секунд. Он поднял голову, глаза снова заблестели, засияли вопросом, надеждой:
— Мама… папа придёт?
В груди у Киры что-то сжалось, дыхание на миг остановилось, лицо стало бледным.
— Да.
— Когда?
— Скоро.
— Обещаешь?
Он смотрел с такой верой, что невозможно было солгать, но и правду сказать — не хватило бы духа. Лицо Киры стало белым, почти прозрачным.
— Да.
Она сказала это едва слышно, и в тот же миг внутри будто что‑то рванулось — больно, глубоко, как если бы порвалась невидимая нить, державшая её изнутри.
— Обещаю.
Он удовлетворённо кивнул, снова взял своего деревянного коня и принялся стучать им по лавке — бодро, ритмично, словно ничего не произошло. На лице мелькнула радость, простая, детская, и от этого стало ещё тяжелее.
Кира смотрела в огонь. Пламя колыхалось в очаге, облизывало угли, и в его отблесках казалось, будто воздух вокруг неё дрожит. Взгляд был устремлён куда‑то сквозь огонь, дальше, в пустоту.
«Если он умрёт… как я скажу ему? Как он переживёт?».
Братислав поднял голову, лицо стало серьёзным, глаза — большими, внимательными.
— Мама… мы… бам?
Кира резко повернулась. Взгляд её сверкнул — острый, как клинок.
— Нет.
Он вздрогнул, губы задрожали, глаза округлились.
Кира выдохнула, приглушённо, мягко. Голос стал тише, теплее.
— Нет. Мы — нет. Будем осторожны. Вместе. Понимаешь?
Он замер, будто проверял, не врёт ли она, потом кивнул и уткнулся лбом в её ладонь. Маленький, горячий, доверчивый.
Кира обняла его, прижала к себе, осторожно, как держат что‑то хрупкое, бесценное. Её пальцы чуть дрожали, но дыхание стало ровным.
Огонь потрескивал. Ветер за стеной выл в трубе, гнал редкие хлопья снега вдоль стены. Горница была тёплой, но воздух в ней стоял тяжёлый, плотный — будто ждал.
Братислав постепенно обмяк, дыхание стало ровным, короткие ресницы дрожали на щеке. Он уснул, положив ладошку на её грудь.
Кира наклонилась, прошептала почти беззвучно — так, что слова были только для неё самой:
— Теперь мы следующие.
Поцеловала сына в макушку, закрыла глаза.
Решимость и страх сидели рядом — как чужие дети.
Оба — её.
Глава 55. Возвращение тени
Дверь терема распахнулась так медленно и бесшумно, что Кира поначалу подумала — это всего лишь игра воображения. Сквозняк скользнул по полу, тронул лучину — слабый огонёк на миг затрепетал, вытянулся в сторону, будто от страха.
