— Там шепчут, как псы перед бурей. Один бросит слово — побегут. Хотела среди них стоять без охраны?!
— Мне нужно было услышать самой.
Слова Киры прозвучали ровно, холодно, будто она произнесла их не вслух, а вырезала в воздухе ледяным ножом.
— Могла бы спросить меня!
Добрыня сжал губы, смотрел с упрёком.
— Ты знал меньше, чем они.
На миг он замолчал, нахмурился, щеки посерели. В глазах мелькнул страх, смешанный с горечью.
— И что теперь?
Кира подняла голову, её взгляд стал острым, пронзительным.
— Теперь он убрал первого.
В голосе прозвучал тихий выдох, будто уходило что‑то тяжёлое и невидимое.
— Мы — вторые.
Тишина затянулась, даже треск углей в очаге стал казаться глухим, далёким. Добрыня опустился на лавку, плечи его ссутулились, лицо стало бледным, под глазами легли тени.
— К осени ждать? Или раньше?
— Раньше.
Кира произнесла мягко, но твёрдо, не отводя взгляда.
— Что делать будем?
Он говорил тише, настороженно, будто примерял слова на чужой страх.
— Людей собираешь? Твои вдовы… бедняки… не щит от княжеской дружины.
Кира шагнула к столу, положила ладони на шершавую доску, пальцы её сжались так, что костяшки побелели. Дерево под рукой было холодным, грубым, словно на него ложилась чужая судьба.
— Щит — нет. Но стены — да.
Она выпрямилась, глаза её сверкнули твёрдым светом.
— Они будут моими глазами. Ушами. Принесут новости раньше бояр. Раньше шпионов.
Добрыня покачал головой, уголок рта дёрнулся в кривой усмешке. Взгляд его потеплел, но в нём сквозила усталость.
— Страшная ты…
— Удобная.
Голос Киры был по-прежнему холоден, будто лёд хрустнул под сапогом.
Он смотрел долго, не мигая, глаза его сузились до острых щёлок — в них отражалась тревога, решимость, скрытая усталость.
— А Владимир… что ему скажем?
Голос его был низким, хриплым, будто Добрыня и сам не ждал ответа, а скорее искал опоры в Кире.
Кира закрыла глаза на мгновение, напряжение полоснуло по лицу, скулы заострились. Она открыла глаза, взгляд стал твёрдым, словно в нём застыли камни.
— Всё.
Её голос прозвучал чётко, будто отсекал любую неясность.
— Но когда будет на суше. Пока — нет.
Добрыня прищурился, губы скривились.
— Боишься его ранить?
— Боюсь отвлечь. Сейчас ему нельзя думать о нас. Он должен думать о войне.
Её голос был ровным, уверенным, но в словах чувствовалась усталость.
Добрыня выругался, его голос сорвался на хрип:
— Опять всё на тебе.
Кира взяла плащ, ткань смялась в её ладони, пальцы побелели от напряжения.
— Да.
Она подняла голову, в глазах загорелась суровая решимость.
— Всё — на мне.
Добрыня встал, движение его стало резким, лицо приобрело твёрдое выражение.
— Тогда скажи, княгиня. Что делаем первым делом?
Кира встретила его взгляд, в голосе зазвенела твёрдость, холодная, устойчивая, не знающая дрожи.
— Готовимся к осаде.
Она выдохнула, почти неслышно, но каждое слово было точным, вымеренным.
— А потом — решаем, как выжить.
Добрыня кивнул, на лице его легла мрачная тень, но взгляд не потух.
— Я с тобой.
Кира не улыбнулась. Слова её прозвучали просто, холодно, будто заключение:
— Пока это — единственное, что у нас есть.
Она повернулась к окну, за которым Волхов блестел под весенним солнцем, вода сверкала, отражая тревожный свет. В городе уже шептались о смерти Олега, эти шёпоты холодили, проникали в щели стен. Но внутри неё вырастала новая, незримая стена — твёрдая, как свежевытесанный камень. Лицо её оставалось спокойным, невыразимым.
Кира сидела у очага, не двигаясь, рука её лежала на тёплом боку колыбельки, где Братислав спал, уткнувшись носом в кулачок. Лёгкое дыхание мальчика чуть шевелило одеяльце. В светлицу лился дневной свет, резкий, холодный, скользящий по полу, стенам, по лицу Киры — свет был чужим, беспристрастным, будто ничто в этом доме не могло согреться.
Глаза её смотрели в окно на Волхов, но взгляд был затуманенным, рассеянным, словно речная даль заслоняла всё, что было здесь, в этой комнате.
Дверь приоткрылась без стука, пропустила в дом сквозняк и шум. Добрыня вошёл быстро, не глядя по сторонам, его лицо оставалось хмурым, губы поджаты, глаза сузились, на скулах пролегли тени. Дверь он толкнул плечом, не глядя, и та захлопнулась сама.
— Ну и как оно?
Голос его был хриплым, как будто он давно не разговаривал по-человечески, только отдавал приказы или спорил на базаре. В его тоне слышалась злость — на себя, на город, на Киру.
Кира не пошевелилась, не повернула головы, только пальцы крепче легли на дерево колыбели.
— Никак.
— Не ври.
Добрыня бросил коротко, прошёл напротив, сел на лавку тяжело, будто устал не только телом, но и всем, что внутри. Лицо у него было резким, взгляд — из-под бровей, как у человека, не привыкшего видеть чужую слабость.
— Ты сидишь такая… как будто тебя ударили. Лопатой. По голове.
— По голове — точнее.
Слова Киры прозвучали без интонации, глухо, как будто вся боль ушла внутрь, залегла в самое сердце и там застыла льдом.
Добрыня шумно выдохнул, потёр шею, склонившись к полу, его плечи стали ещё шире.
— Я от людей пришёл. Там не шепчут, орут почти. Что Олег — всё. Ярополк идёт. Что ты…
Он замолчал, прищурился, взгляд его стал напряжённым.
Кира повернулась медленно, словно с трудом, но в глазах её зажёгся острый, почти колючий свет.
— Что я что?
Голос прозвучал спокойно, но за спокойствием таилась сталь.
— Что ты… в ловушке.
Добрыня почесал бороду, голос стал ниже, тише, будто и сам боялся этих слов.
— Так говорят.
Кира кивнула, движение было мягким, тёплым, будто согревало только её саму.
— Страшно?
Добрыня смотрел, не мигая, голос у него был низким, хриплым.
— Да.
Кира не отвела взгляда, её голос стал чуть мягче, но остался несгибаемым.
Добрыня тяжело вздохнул, прикусил губу, на лице его выступили морщины.
— Ты думаешь, Ярополк… не случай?
— Да.
— Он сюда пойдёт?
— Да.
— И мы не успеем ничего?
— Не успеем.
Добрыня с силой хлопнул ладонью по колену, лицо его вспыхнуло, в глазах метнулась злость, граничащая с отчаянием.
— Что ты сидишь? Замолчала? Надо что-то делать, Кира! Народ паникует! Купцы — морды в мехах, глаза как у крыс. Слышала бы. Новгород сам себя проклял. Владимир — последний. Мол…
— Добрыня.
Кира произнесла его имя тихо, голос её был ровным, без дрожи, но в нём чувствовалась твёрдость, как в камне.
— Что?
— Сядь.
— Я сижу!
— Тише.
Добрыня засопел, опустил плечи, лицо его вытянулось, морщины прорезались глубже. Он ворчливо хмыкнул, будто сдаваясь.
— Говори.
Кира сложила руки на коленях, медленно, будто скованные напряжением, её движения были осторожны, как у человека, который боится спугнуть собственную мысль.
— Я вспоминаю всё, что слышала.
Голос её был тихим, ровным, каждое слово будто выкатывалось с трудом, но не теряло ясности.
— Сначала — "конь понёс". Потом — "его толкнули". Потом — "спугнули". Потом — "дружина раступилась".
Она подняла глаза, в её взгляде проступила сталь, холодная, колкая.
— Добрыня. Это не случайность. Это почерк.
— Какой почерк?
Он нахмурился, черты лица обострились, губы сжались.
— Уверенной руки. Которая делает так, чтобы всё выглядело, как хаос.
Слова Киры прозвучали коротко, твёрдо, будто камень лег на доску.
Добрыня замолчал, опустил брови, взгляд его потускнел, лицо побелело.
— Ну… да… похоже.
— Подумай. Если он сделал это с Олегом… на своей земле… среди своих…
Голос Киры звучал ровно, но в глубине пряталась угроза, тихая, цепкая.
