Капризная красная сволочь летела птицей, будто поняв, что я не просто так взялся выжимать всё из каждой из чахлых семидесяти семи лошадей под её капотом. Народ в деревнях орал и грозил кулаками и палками вслед. Мне было плевать. Я должен был успеть. И я успел.
Хмурые следаки показывали материалы дела нехотя. И не из-за того, что это было по закону не положено, а из-за того, что были уверены в том, что странному молчаливому парню по фамилии Петелин вряд ли смогут помочь. Три «пустых» калаша, куча гильз, следы протектора — вот всё, что осталось на обочине. Кроме расстрелянной «Тройки» и Кирюхиного трупа в ней. Но у нас со следственными органами была разная мотивация. Они охраняли менявшийся регулярно закон, едва начавшийся призрачно появляться на Тверских землях порядок и не менее призрачный покой граждан. Живых. Я поклялся отомстить за мёртвого друга.
За пару недель до этого были неприятные «переговоры», на которых не могли помочь ни немецкий транспорт, ни итальянские костюмы. Они, кстати, были на наших визави, мы с Кирей были «в спортивном». Удобно, привычно, недорого. Идеальные критерии выбора униформы для тех, кто родился и вырос тогда и так, как мы с ним. Предметом обсуждений был чемодан. Его мы случайно нашли в лесу. Это была рабочая версия.
Ещё раньше мы организовали и провели день рождения. Ну, по факту это был первый день в родном городе одного условно-досрочно освобождённого тверичанина, который садился ещё калининцем. Да, на заре нашего агентства, тогда бывшего скорее слабо организованной группой без образования юридического лица, мы брались за всё. И старались сделать так, чтобы недовольных не было. В ряде случаев это было бы попросту опасно, а временами могло грозить травмами, с жизнью вряд ли совместимыми. За успешно проведённое мероприятие «юбиляр» вручил мне пачку хрустящих американских президентов, а в довесок к ним — кожаный «дипломат». Я не стал смотреть, что в нём было, держа марку. Поэтому содержимое мы изучали вечером втроём с Кирюхой и Стасом. Который, посмотрев бумаги, заикаясь гораздо сильнее обычного, крайне настоятельно рекомендовал нам «ут-т-топить кейс раньше, ч-ч-чем он ут-т-топит вас!». Там, помимо прочего, были векселя «на предъявителя», доверенности и другие документы, касавшиеся одного комбината. Точнее, доли в нём. И тогда я послушал Кирю, а не Стасяна, решив, что хозяин чемоданчика, или тот, кто хотел бы им стать, сам нас найдёт и предложит поменяться. Почему бы и не на двухкомнатную квартиру, например?
«Именинник» прожил на свободе ещё ровно три дня и уехал под большой и красивый мраморный «туз кресте́й». Фатум, об открытии которого дедом Володей я тогда не знал, окружал всех и каждого. В Твери той поры — особенно навязчиво. Поэтому случайно выжившие мальчики все до единого вырастали фаталистами. А нам забили те самые переговоры.
Со стороны оппонентов выступал широко известный в городе и набиравший вес в области Саша Бур. Он был старше нас всего лет на пять, и провёл эту разницу на курортах Магаданского края, чем весьма гордился. И разговор сразу как-то не задался.
— Надо отдать, парни. Это не ваше, — наставительно вещал он, сидя перед нами на корточках.
— Это ничьё, Саша, — из той же позы спокойно ответил Кирилл. Он в таких беседах не терялся никогда.
— И что с того? Отдать всё равно надо, — настаивал собеседник. А сидевшие вокруг него неприятного вида граждане ухмылялись, демонстрируя зубы, плохие свои или хорошие металлические.
— Вот смотри, — начал мой друг, — тебе что-то нужно. Покупать тебе западло, сам сделать ты не можешь, отнять тоже не выходит. Что лучше сделать?
— Ты мне скажи? — стандартно ответил Бур.
— Можно поменяться. Скажи, во что ты ценишь случайно найденный нами на дорожке чемоданчик. И мы договоримся. Или нет, — Кирюха был убедителен вполне. Но мы тогда, видимо, недооценили и содержимое кейса, и Сашу Бура. И переоценили себя.
— Хлебало переодень, ты! — вдруг захрипел один из его людей. Тот, у которого кожи на кистях почти не было видно за синими картинками. — Ты кого тут взялся учить⁈
— А тут кому-то нужен учитель? — вступил и я, тщетно стараясь удержать беседу в положении «на корточках». Не переводить в беготню со стрельбой.
— А ты хрена ли лезешь, парашник? — выкрикнул тот, что сидел ближе ко мне. И тщетность моих усилий стала очевидной. После некоторых слов в определённых кругах принято переходить от вербальных аргументов к невербальным.
Достать ножи и стволы мы им не дали. Просто не успели урки одновременно и встать, и чётки сбросить, и оружие достать. Нам было проще. И терять, кроме чести, было особенно нечего. А её, как папа учил, я привык беречь смолоду. Их было больше, но мы были моложе и лучше подготовлены. Без холодных и огнестрельных козырей у них было мало шансов.
Мы сняли у обрадовавшейся бабульки домик возле «нашего» места и объяснили девчатам, что это просто такой отпуск. По очереди выбирались в Тверь, «понюхать воздух». Еду и прочее закупали в райпо. Сегодня была Кирюхина очередь кататься и узнавать, что происходило в городе. Я не знал, что именно он выяснил. Но точно знал, когда и чем всё закончится. Через четыре с половиной минуты.
Старая белая Ауди-сотка, их ещё «селёдками» звали у нас, стояла на той точке обочины, с какой на схеме места преступления начинался след протектора. По встречной далеко впереди мне показались «ангельские глазки» птицы-«Тройки». И у «сотки» стали медленно открываться задние двери.
Времени оставалось несколько секунд. Или целая бесконечность, если верить бабе Дуне. В этой версии реальности я про старушку ничего не знал. Тому мне, который знал о ней в другой, думать было некогда. Последней оформленной мысль был вопрос: «Что будет с девчонками, если у меня не получится?». А потом в правую ладонь легла рукоять ТТ, настоящего, без сувенирных флажков внутри. Одного из тех двух, что мы взяли с «Бу́ровых» по результатам неудачных переговоров. Тогда Кирюха уверял, что неудачными они вышли только для бандитов. Думать стало поздно.
Левая нога уперлась в неудобную «высокую» панель, вжимая меня в кресло. Правая держалась на педали газа. Руль фиксировало левое колено. На трасологии нам говорили, что любое стекло, особенно автомобильное, может менять направление полёта пули. Но думать по-прежнему было поздно. Салон «девяносто девятой» наполнили разом грохот выстрелов и вонь пороховых газов. Лупил я прямо через лобовое. И до того, как снаружи застрекотал АКС-74У, успел разглядеть в крошеве стекла, как неловко оступился и упал тот, кто вылезал из Ауди слева. А потом руль ударил меня в грудь, и я завалился набок.
Сила удара была невелика. Влетать в багажник стоящей, возможно, на ручнике машины на полном ходу не было толку. Двое стрелков могли выскочить, меня могло замять внутри — слишком много ненужных возможностей. Цель была одна: спасти Кирюху. Задачи было две: сорвать покушение и, по возможности, не сдохнуть. Вторая, как говорила баба Дуня, факультатив. Судя по тому, как стучали пули по застывшей намертво в заднице белой Ауди «девяносто девятой», обе задачи пока были не решены. А потом я почувствовал сильный удар в живот, острую боль — и перестал ощущать боль в ноге, что упиралась до удара слева от руля. И ногу вообще. И правую тоже. Вторая задача имела все шансы остаться нерешённой. Но меня волновала почему-то исключительно первая.
Снаружи раздался звук удара, и сразу за ним — визг и скрип покрышек по асфальту. И одновременно оборвалась стрельба. Мне было больно и тяжело дышать, я не чувствовал ног, но интересовало по-прежнему одно — жив ли Кирюха? Послышался звук сдающей задом машины. Он отличается от движения вперёд, это каждый знает. И крик:
— Петля, жив⁈
Кирилл. Живой. Числа на часах мигнули, равнодушно показывая, что пошла добавочная минута. Добавочная минута к жизни моего лучшего друга. Время, которое показывали его остановившиеся часы, я помнил точно, до секунд.
