Слёзы жгли мои глаза, я мотала головой из стороны в сторону, отказываясь верить. Но зачем ему лгать? Какой в этом смысл?
— Думаешь, он не попытается снова использовать его против тебя? Или любой другой? — продолжал Самир неумолимо. — Если бы тот червь Томин потребовал твоих «услуг» в обмен на жизнь этого человека, разве ты не согласилась бы? Разве ты не упала бы перед ним на колени?
Голос его звучал жестоко и отстранённо, словно он обсуждал абстрактную философскую проблему.
— Люди — не обуза, Самир! — выкрикнула я сквозь слёзы.
— Ах, но я позволю себе не согласиться. В конечном счёте, мы все лишь обуза друг для друга. Такова природа привязанности.
— Тогда кто я для тебя? — голос мой дрогнул. — Разве я не твоя обуза? Разве ты не рискуешь ради меня каждый день?
Я выкрикнула это, отчаянно пытаясь вырваться, дёргая путами с такой силой, что запястья горели огнём, но это было бесполезно. Они не поддавались, уходя корнями в чёрную дыру в полу, словно живое существо.
— Я отдаю себе в этом отчёт, любовь моя, — голос его был холоден как лёд, как дыхание зимы. — Это риск, на который я готов пойти. Я достаточно силён, чтобы нести это бремя.
— А я готова пойти на этот риск с ним, — выдохнула я.
— Ты слишком молода, — парировал Самир с непоколебимой уверенностью. — Слишком неопытна и слаба в своих дарах. У меня есть сила, чтобы защитить себя от бремени, которое несёшь ты. А у тебя — нет. Ты ещё не понимаешь, каково это — терять тех, кого любишь, снова и снова, век за веком.
Я больше не могла сдерживать слёзы, и они потекли по моим щекам горячими дорожками, смешиваясь с кровью.
— Просто пожалей его, прошу, сжалься! — Мой голос превратился в жалкий всхлип. — У него есть семья! Родители, которые его любят! Он ни в чём не виноват!
— Я позволил тебе увидеться с ним, чтобы у тебя осталось последнее воспоминание, — произнёс Самир с пугающим спокойствием. — Вот предел моего милосердия. Я не позволю другому уничтожить тебя. Я не позволю этому пророчеству свершиться. Слишком многое поставлено на карту.
— Я сделаю что угодно, клянусь! — Отчаяние придало моему голосу истеричные нотки. — Я буду твоей рабой, чем угодно! Я не буду с ним общаться, никогда больше не увижу его, что угодно!
— И ты снова подтверждаешь мою правоту, — с горечью усмехнулся он.
— Всё нормально, Нин, — Гриша попытался ухмыльнуться сквозь боль, и на губах его проступила кровь. — Всё в порядке. Пошёл этот тип к чёрту.
Гриша сдавленно крякнул, когда металлический кулак Самира обрушился на его висок. Он рухнул бы на пол, если бы Самир не держал его за воротник, словно сломанную куклу.
— Постой, пожалуйста! — закричала я, в исступлении рванув ошейник на своей шее, чувствуя, как ногти ломаются и кровоточат. Мне было всё равно. Боль в пальцах казалась ничтожной по сравнению с тем, что происходило. Даже сейчас я умоляла его в мыслях — он не может быть серьёзен. Он не может этого хотеть. Он не способен на такое! Это блеф. Должно быть, так. Я любила его. Он любил меня. Он говорил, что любит. Он не может сделать со мной такого.
— Нет, — произнёс Самир с ужасающей окончательностью.
Металлическая рука Самира вспыхнула чёрным пламенем, языки которого извивались, словно живые, и я не успела среагировать. Всё произошло слишком быстро. Прежде чем я успела послать Горыныча остановить его, прежде чем успела даже вдохнуть, Самир схватил Гришу за лицо, прижав свою пылающую длань к тому месту, где на коже моего друга были нанесены следы души.
Я была уверена, что оба этих звука будут преследовать меня до конца моих дней, и не знала, что ужаснее: отчаянный, разрывающий душу крик Гриши, эхом разнёсшийся по каменному залу и отразившийся от сводов, или тошнотворный, едкий запах горелой плоти, мгновенно наполнивший помещение и въевшийся в ноздри.
Запах был острым, едким, невыносимым — от него переворачивало желудок и подступала желчь к горлу. Я уже не слышала собственных воплей, мольбы и просьбы остановиться, заглушённые болезненными рыками Гриши. Он бился и вырывался из захвата с животным отчаянием, но Самир был неумолим. Хватка металлического протеза на лице Гриши была неотвратимой, абсолютной, словно тиски.
К ужасной симфонии присоединился запах палёных волос, а потом и нечто другое, знакомое мне по работе — по тому самому случаю с автомобильной аварией, где человек сгорел заживо в салоне. Запах обугленной кости. Сладковатый, отвратительный, незабываемый.
Я не знала, когда именно начала рыдать навзрыд. Мне было всё равно. Гриша перестал кричать, и эта звенящая, оглушительная тишина была ужаснее любых звуков, которые я когда-либо слышала.
Самир бросил Гришу на пол у своих ног, словно использованную тряпку, и бедняга дёргался, рефлекторно сворачиваясь в калачик и прикрывая обугленную половину лица руками. От его кожи поднимались лёгкие струйки дыма, извиваясь в воздухе. То, что я могла разглядеть на его лице сквозь пальцы, было обуглено дочерна и носило отчётливый отпечаток ладони, вплавленный в плоть. Он потерял глаз. Если не больше. Гораздо больше.
— Будь ты проклят, — прошипела я в сторону Самира, с новой силой дёргая ошейник на шее, чувствуя, как кожа под ним разрывается. — Чтоб тебе провалиться в самую преисподнюю! Чтоб тебя жгли в аду вечно!
— А где, по-твоему, мы находимся? — Самир издал резкий, язвительный, насмешливый хохот, раскинув руки в стороны в театральном жесте. — Как думаешь, откуда пошли все эти великие мифы о подземном мире? И кого, как не меня, считают вдохновителем самых ужасных из этих легенд?
Он стоял над телом Гриши, словно кошмар, воплотившийся в реальность, словно само воплощение тьмы.
— Вот он я, пред тобою, Владыка Тьмы, Чёрный Ангел Агонии. Это я приношу тебе эту боль! Я — источник всех твоих страданий!
— Иди к чёрту, — проскрежетала я сквозь стиснутые зубы. — Самовлюблённый мешок с говном! Ты — просто монстр, прикрывающийся красивыми словами!
Гриша дрожал, его, вероятно, начинало трясти от шока — тело пыталось справиться с непереносимой болью. Из его лица сочилась сукровица, и меня чуть не вырвало прямо на пол. Он определённо лишился глаза. Гриша даже не стонал — он был в слишком сильной агонии, чтобы издавать какие-либо звуки. Он умирал у меня на глазах.
— Гриша! — закричала я, голос сорвался. — Останови это! Спаси его! Ты можешь это сделать!
Я взмолилась Самиру, чувствуя, как отчаяние захлёстывает меня с головой, словно тёмная вода.
— Ах, ты всё ещё полна надежды, — произнёс он почти с любопытством. — Какой коварный яд. Нет. Теперь он умрёт. И ты ничего не сможешь с этим поделать.
Выпусти меня, Пирожочек.
Голос Горыныча прозвучал в моей голове, низкий и обещающий расправу.
— Он не может быть серьёзен, — прошептала я, качая головой. — Он не позволит этому случиться. Не Самир. Не тот, кто...
— Мм? Я не расслышал, — насмешливо переспросил Самир, склонив голову набок.
Самир пнул Гришу носком своего лакированного ботинка, бесцеремонно перевернув его на спину. Руки Гриши беспомощно и слабо отвалились от его лица, безжизненно упав на пол. Он был без сознания, провалившийся в милосердную темноту.
— Не тревожься, — произнёс Самир с пугающей заботливостью в голосе. — Ему осталось недолго. Минуты, не больше. И он не страдает... ну, не слишком сильно. Худшее уже позади.
В этот миг он был Королём Теней. Не моим возлюбленным, не моим другом, не тем человеком, которого я думала, что знаю. Он был тем самым грозным Владыкой в Чёрном, о существовании которого меня так упорно предупреждали все вокруг — Элисара, Сайлас, и даже Гриша. Тем монстром, в которого я отказывалась верить всеми фибрами души. А он существовал. Он был реален. И он стоял передо мной.
Дай мне покончить с этим, — настаивал Горыныч. — Дай мне отплатить ему сполна. Я жажду его крови.
Я опустила голову в ладони и разрыдалась, чувствуя, как всё во мне хочет рассыпаться в прах и кануть в небытие, раствориться и исчезнуть.
