Меня также глубоко тревожило то, с каким полным, почти пугающим безразличием Самир признавался в содеянном. Чернокнижник был известным садистом и находил тёмное удовольствие в своих изощрённых схемах и манипулятивных играх, но после искреннего раскаяния в своих военных преступлениях он яростно, почти фанатично отвергал любые смертные приговоры. Видеть его столь апатичным, столь отрешённым от реальности… это глубоко беспокоило меня. Уж, не говоря о судьбе целого мира, но хотя бы из-за того человека, который когда-то был моим близким другом.
— Зачем? — наконец спросил я тихо, почти шёпотом. — Зачем вы это сделали?
— Мне нужно было сломать её страх. Я должен был освободить её от зависимости ко мне, разрушить те невидимые цепи, что связывали нас. — Только тут чернокнижник медленно повернулся, чтобы задумчиво взглянуть на свою когтистую руку, поворачивая её перед собой. — Методы, которые я нахожу более… лично приятными и привычными, не доказали своей эффективности или стойкости воздействия. Нина оказалась гораздо сильнее, гораздо более волевой, чем я мог предположить даже в самых смелых прогнозах.
— Я бы усомнился в правдивости вашего заявленного желания избавить её от всякой нужды в вас, — я старался говорить, как можно мягче и осторожнее, чтобы не разгневать его необдуманными словами. — Но ради этого, я точно знаю, что вы к ней чувствуете. Я вижу это.
Чернокнижник изобразил преувеличенно раздражённый, театральный вздох.
— Да, Жрец, прекрасно. Тебе будет приятно услышать это непосредственно от меня? — прошипел Самир с едва сдерживаемым раздражением. — Я люблю её! Вот так просто. Ты доволен теперь? — Он откинулся в кресле ещё глубже, почти утопая в нём. — Теперь это не имеет абсолютно никакого значения. И твоё непреодолимое, патологическое желание наблюдать романтику, разворачивающуюся вокруг тебя, отвратительно и инфантильно до крайности. Я искренне не понимаю, как Элисара тебя терпит все эти годы.
Я склонил голову с лёгкой, понимающей улыбкой.
— Я тоже не понимаю этого, мой король. — Его привычные колкости в мой адрес были мне до боли знакомы. Самир часто проводил столько же драгоценного времени, мучая и беспощадно дразня меня, сколько и посвящал глубоким исповедям о своих самых сокровенных, тщательно скрываемых мыслях. Этот сложный, противоречивый человек был, есть и навсегда останется обоюдоострым мечом в руках судьбы.
Мгновение странного, почти болезненного юмора ушло так же быстро, как и пришло. Тон Самира вновь потемнел, наполнившись тяжестью.
— Она не желала использовать свои дары и искренне предпочла бы оставаться под моей защитой и опекой навсегда. Всё это было взвалено на её хрупкие плечи против её собственной воли. Я прекрасно знал, что могу сделать совсем немногое, чтобы подтолкнуть её достаточно сильно для того решающего, необратимого шага. Пойми меня правильно, я глубоко, до самых костей желал оставить её при себе именно в таком качестве. Мои тёмные склонности не являются тайной ни для кого. — Он сделал значительную паузу. — Но удержать её своей беспомощной пленницей значило бы предать и унизить всё то великое, кем она могла бы стать. Совершить подобное святотатство было бы чудовищным преступлением против самой нашей изначальной природы, на которое не способен даже я при всей моей жестокости.
Я медленно собрал воедино все разрозненные детали ситуации и тяжело, протяжно вздохнул. Подошёл ближе к тёплому камину и устало оперся рукой о замысловатую, богато украшенную орнаментом каминную полку. Груз осознания лёг на мои плечи ощутимой, невыносимо давящей тяжестью.
Самир принёс невинного мальчика в жертву, чтобы жестоко заставить девушку расправить свои крылья — и в прямом, и в глубоко переносном смысле. И сделал он это исключительно из любви к ней, какой бы искажённой эта любовь ни была. Держать Нину в цепях, даже если они были искусно отлиты из чистейшего золота и украшены драгоценными камнями, было бы величайшей несправедливостью по отношению к ней и её судьбе. Теперь она была по-настоящему свободна от него, и если трагическая смерть её близкого друга нанесла ей такую глубокую рану, как я предполагал, она, возможно, полностью и бесповоротно порвала свои незримые узы с чернокнижником.
— Лириена пришла ко мне с древним пророчеством, когда я отправился к священному Источнику Вечных во время яростной грозы. Она точно сказала мне, где найти Нину. Сказала, что она будет потеряна, совершенно беспомощна и уязвима. Она предупредила меня, что другой король непременно восстанет, чтобы безжалостно уничтожить её. И самое тревожное, самое страшное… что близкий друг окажется её роковой погибелью. Я не мог допустить, чтобы это случилось, Сайлас. Я просто не мог этого позволить. Я люблю её слишком сильно.
— А она отвечает вам взаимностью?
— Отвечала ли когда-то, или отвечает сейчас? — Самир фыркнул с саркастической, горькой усмешкой. — До сегодняшнего утра я твёрдо верил, что она стоит на самом пороге этого чувства. Если бы её отчаянное положение не стало столь критичным, я, несомненно, смог бы постепенно завоевать её нежное сердце. Теперь же я совершил против неё непростительный грех, который, не знаю, сможет ли она когда-нибудь простить мне.
Я закрыл глаза и склонил голову, пока тяжесть всей ситуации окончательно опускалась на меня, словно каменная плита. Всё это превратилось в жестокую, изощрённую шутку, сыгранную безжалостными Вечными, о которой даже Самир не мог найти достаточно сил вымолвить вслух. Но я и так всё прекрасно понял без лишних слов. Ему не нужно было специально рисовать для меня очевидные выводы.
Ведь я знал страшную правду о Великой Войне и её истинных причинах.
Очень давно, на заре времён, Самир нашёл свой совершенный мир ущербным лишь в одном-единственном аспекте: он был безнадёжно одинок. Никто за всю его долгую пяти тысячелетнюю жизнь не полюбил Короля в Чёрном искренне и бескорыстно. Все, кто находился рядом с ним в таком близком качестве, были лишь искусными лжецами и жадными искателями власти и влияния. Золтан, Малахар, Балтор и Келдрик — все они без труда находили дружеское и тёплое общение, когда хотели, и любовь расцветала для них естественно, как прекрасные цветы в своё положенное время года. Но они не больше оплакивали неизбежное окончание своих скоротечных романов, чем кто-либо мог искренне оплакивать увядшую розу в саду. В своё время неминуемо придёт новая, ещё прекраснее.
Но для проклятого чернокнижника ничего подобного не произошло — ни разу за всё его существование. И Самир всегда мучительно желал именно того, чего не мог иметь по воле судьбы.
За многие тысячи лет Нижнемирье не призвало в свои пределы ни одной-единственной души, которая бы искренне воспылала страстью к Королю в Чёрном. Он решил найти себе невесту единственным способом, который мог придумать его извращённый, но гениальный ум — он создаст её сам, своими руками.
Веками напролёт он терпеливо мастерил кукол и сложные автоматоны, упорно пытаясь создать совершенное создание. Но сотворить живую душу было за пределами возможностей даже тёмных, почти безграничных сил чернокнижника. Все его многочисленные творения были безнадёжно пусты внутри.
Лишь одно-единственное существо могло искусно лепить из чистого эфира созданий, которые, казалось, действительно жили по собственной свободной воле. Король Влад. Великий Отец всех монстров, что не были непосредственно рождены Вечными. Даже те могущественные существа, кто обитал в таинственном Доме Глубин, не могли столь мастерски соткать живую душу из бесформенной материи, как это делал их легендарный король.
Я не знал точно, что произошло между Самиром и Владом в тот роковой день, когда величественный Дом Глубин обратился в серый пепел. Всё, что я смог с огромным трудом вытянуть из замкнутого чернокнижника, — это то, что, по его горьким словам, ему жестоко дали хрупкую надежду, лишь чтобы безжалостно вырвать её прочь в последний момент. Что всемогущие Вечные сочли нужным вновь насмехаться над ним в его невыносимой агонии.
