— Тем лучше, — коротко отозвалась Кира, рука её мелькнула, коснулась его локтя — легко, как признак, что поняла. — Иди вниз. Пусть видят, что ты занят. Я спущусь в подклет.
Он задержал дыхание, сжал губы, будто что-то удерживал. Потом поискал глазами, хмурясь.
— Ты… если что… — Он замялся, поискал слова, вдруг стал упрямо неловким. — Стукни два раза по камню у входа. Я… услышу.
Кира кивнула, не улыбнулась, не сказала больше ни слова.
— Хорошо, — произнесла она тихо, но так, что не осталось сомнений.
Он замер, на секунду, будто хотел сказать что-то ещё. Взгляд его стал острым, тяжелым, в нём мелькнула тревога, спрятанная под слоями злости и власти.
— Если увидишь хоть одного не того — зови. Немедленно, — проговорил он, голос его стал низким, глухим, будто отдавался в камне под ногами, не оставляя простора для возражений.
— Увижу, — отозвалась Кира, не поднимая глаз, но в голосе её сквозила осторожная решимость, как тонкая стальная нить.
— И не геройствуй, Кира. Слышишь? Не надо… — Он вдруг опустил плечи, голос его смягчился, будто стал моложе.
Она приподняла бровь, чуть повернув голову, и на лице мелькнула тень улыбки.
— Владимир, ты сейчас пытаешься сказать мне не геройствовать, стоя под стеной, по которой завтра сам полезешь ночью? — спросила она, и в голосе прозвучала лёгкая, почти тёплая насмешка, как скрип свежей древесины под ногами.
Он откашлялся, отвёл взгляд, лицо его на миг потемнело, потом расслабилось.
— Ладно. Да. Глупость сказал, — буркнул он, черты лица его вдруг стали мягче, исчезла жесткая маска.
Кира улыбнулась чуть заметно, губы дрогнули, в глазах мелькнуло что-то живое — надежда или усталость.
Она коротко кивнула, не сказав больше ни слова, и пошла вниз, по гулкой лестнице, в прохладную тень подклета. С каждым шагом она чувствовала, как плотнее сжимается свёрток в руке: кусок хлеба, нож, тонкая верёвка — всё, что она могла взять.
Владимир выпрямился, шагнул вперёд, резким движением пригладил плащ, подбородок его стал гордым, голос взвился над залой:
— Так! Кто там сказал про охоту? Готовьте копья! И чтоб без вашей обычной ленивости, а то я вам всем покажу, как я «беспокоюсь»!
В горнице сразу поднялся нервный смех, кто-то громко хлопнул ладонью по столу, сапоги застучали — все выглядело так, будто ничего не менялось, будто это было простое утро при вспыльчивом князе.
Кира слышала этот шум уже из тёмного преддверия подклета, где влажный воздух пах камнем и древним деревом. Она крепче сжала свёрток, сердце колотилось в груди, будто отбивая счёт до ночи.
В темноте подклета, на холодном камне, начиналась их тропа — не путь к победе, а единственная возможность не стать частью той серой массы, что дышала за стеной, выжидала, нюхала воздух, как волки.
Ярославово дворище гудело, словно потревоженный улей: по утоптанной, сырой земле нервно ступали кони, перебирая копытами так, что грязь летела брызгами; мужики орали друг на друга, торгались до хрипоты, спорили, перебивали, и даже стоявшие поодаль пытались урвать своё слово. Над всем этим клубился тёплый, приторный дым — пахло подгоревшим мясом, патокой, которую жаровни выбрасывали вместе с едкой вонью конского пота и сырых, ещё не просохших мехов.
Ветер рвался между толпящихся фигурами, бил в щеки колючим холодом, вызывал слёзы у тех, кто стоял с краю, но люди не расходились: все тянулись взглядами к помосту, где стоял князь — будто эта сцена была единственным, что удерживало их здесь.
Владимир возвышался на грубом, сколоченном настиле, словно был тут своим — и даже больше: хозяином. Он держал спину прямо, шаг у него был почти небрежно-упругий, а в лице скользила ленца — так, что незнакомому могло бы показаться, будто ему и впрямь хорошо. Но взгляд его не стоял на месте: глаза метались по кругу, выискивая среди бояр что-то своё, зацепляясь за каждое движение губ, каждый кивок, мелькание рук.
— Этот? Этот жеребец? — Владимир почти выкрикнул, смех вырвался у него резко, будто щёлкнул кнут. — Да он мне в прошлом году чуть ногу не сломал! Ты серьёзно предлагаешь мне ехать на нём? Чтобы меня выкинуло в сосну на потеху всей округе?
Толпа захохотала. Смех разнёсся волной — где-то искренний, от души, где-то нервный, как будто кому-то велели засмеяться, и только у самых ближних к князю губы дрожали от натянутой улыбки.
Бояре сомкнулись полукругом, плотной, вязкой стеной. У каждого мех оторочен серебром, в бородах сверкали массивные серьги, глаза у всех были прищурены — остро, с недоверием, как у хищных зверей, что наблюдают за вожаком, но всегда готовы шагнуть вперёд. На лице Владимира морщинки считывались этими взглядами — будто пальцами, и никто из стоящих не скрывал того, как внимательно его разглядывает.
Один из них, седой, с узкими губами и тяжёлым взглядом, тот самый, что всегда говорил с князем излишне почтительно, отделился от полукруга и шагнул ближе.
— Княже… ты нынче уж больно весел, — голос старого боярина скользнул по воздуху, мягкий с виду, но с едва заметной опасной жилкой. Он говорил, чуть наклоняясь вперёд, будто подслушивая собственные слова. — Мы думали… думали, что тебе не до шуток нынче.
Владимир чуть заметно приподнял брови, взгляд на мгновение стал острым. Лицо вытянулось, будто ища в толпе поддержку, но в следующий миг он вновь выпрямился.
— А что мне, плакать? — бросил он, подняв руки ладонями вверх, как будто сдавался воображаемому обвинителю. — Или внуков качать? Пока ещё рановато, повременю.
Смех проскользнул по толпе, но больше как рябь на грязной воде — каждый ловил настроение князя, боясь переборщить с весельем.
— Не… ты не так понял… — боярин, не отпуская улыбки, расправил плечи, и в этой улыбке было что-то от волка. — Мы лишь… беспокоимся.
— Ну да, конечно, — Владимир шагнул ближе и резко хлопнул его по плечу. Хлопок прозвучал слишком громко, будто оплеуха. — Ты ж обо мне всегда беспокоишься. А ещё больше — о моей казне, не так ли?
Толпа хохотнула — кто-то зло, кто-то с облегчением, что внимание отвлечено, а кто-то — с презрением, прикрыв рот ладонью.
Боярин не отступил ни на шаг, склонил голову, улыбается всё шире, но глаза остались ледяными, совершенно пустыми — взгляда в них не было, только напряжение.
«Он сейчас проверяет меня», — чувство теснило Владимира изнутри, будто на лицо натянули чужую, плотную маску, кожу не его, под которой стучит что-то живое, острое, не терпящее показухи. Сердце било быстро, горячо, но ни один мускул не дрогнул.
Владимир резко соскользнул с помоста, будто его ноги сами решили, что хватит стоять под пристальным взглядом. Он ступил на землю, подошёл к коню, не оглядываясь ни на толпу, ни на боярина.
— Давай, распрягай, — бросил Владимир, не глядя на конюшего, голос твёрдый, обыденный, будто отдавал приказ слуге на кухне. — Хочу глянуть, как он станет на землю.
Конюший метнулся к упряжи, торопливо схватил ремень, но пальцы не слушались, дёргались, будто их обжигал мороз. Пряжки звякнули, ремни скрипнули, и конь фыркнул, отпрянул на бок.
Владимир резко повернулся, шагнул ближе, будто почувствовал этот страх кожей.
— Ты чего дрожишь? — Голос его был резок, с нажимом, в нём послышалась насмешка. — Я тебя съем, что ли?
— Н-нет, княже… просто… ветер… холодно… — пробормотал конюший, губы его побелели, взгляд опустился к сапогам.
— Ветер? Ветер виноват? — Владимир медленно приближался, каждый шаг его будто давил на грудь парню. — Или совесть мёрзнет? Ты вчера с кем разговаривал возле стен? Кто к тебе подходил?
Дворище стихло. Даже кони замерли, будто прислушивались. Бояре переглянулись — кто-то поднял бровь, кто-то напрягся, у кого-то задёргался висок.
Конюший вдруг стал совсем белый, кожа натянулась на скулах, губы дрогнули.
— Да… да никто… княже, я… я домой ходил… у меня сын маленький, сопливится… — слова вырывались у него рваными клочьями, голос дрожал.
