— Вот и сопливь его дальше, — Владимир резко махнул рукой, словно отбрасывал лишний разговор. — Делай, что сказал.
Толпа выдохнула разом, шумно, с облегчением, будто только сейчас позволили себе дышать. Бояре, стоявшие ближе, переглянулись тревожно: князь сегодня был необычно остёр, а может — слишком остёр нарочно.
А это, по опыту, всегда хуже.
Меж бояр медленно, словно скользя по льду, выдвинулся молодой, худой, с прищуром, от которого глаза казались почти чёрными.
— Княже… а ты… — Голос его сперва сорвался, он будто хотел отступить, но заставил себя идти до конца. — Ты чего ночью светил в тереме? Люди говорят, что факелы туда-сюда ходили… будто сбор какой…
Владимир обернулся медленно, выжидающе, будто не сразу понял, о чём речь, или делал вид, что не понял.
— Что? — спросил Владимир, и голос его будто щёлкнул по воздуху, резкий, холодный.
Он сделал два шага вперёд, остановился почти вплотную, уставился боярину прямо в глаза, взгляд цепкий, тяжёлый.
— Люди говорят? Какие люди?
— Ну… — боярин сглотнул, подбородок чуть дрогнул. — Те, что на посаде. Они… беспокоятся…
— А ты? — Владимир шагнул ближе, раздвигая между ними остатки воздуха, как плотную завесу. — Ты тоже беспокоишься?
— Я?.. — Голос боярина сорвался, он торопливо забегал глазами по лицу князя, потом опустил их. — Я же… с тобою, княже.
— Рад слышать, — произнёс Владимир, не поднимая голоса, но каждая буква будто царапала. — Потому что если увижу, что кто-то слишком много смотрит на окна моего терема — я первым твою морду проверю. Понял?
Мужчина сразу кивнул, пятясь назад, будто боялся повернуться спиной, отступал боком, не выпуская князя из поля зрения.
Толпа вокруг вдруг ожила, будто до этого вся держала дыхание. Загудели голоса, кто-то засмеялся, кто-то крикнул нечто весёлое, на площади волна звука прошла, словно кто-то ударил по огромному барабану, и всё — смех, разговоры, выкрики — вырвалось наружу разом.
Владимир резко ухватился за поводья жеребца, провёл рукой по мокрой, горячей шее. Ощущение чужих глаз не уходило: все смотрели, кто с опаской, кто с тайным интересом, кто с подозрением, и эти взгляды чувствовались кожей, будто иголки в спину.
Он повернул голову, заметил, как молодой дружинник, едва заметно, украдкой косился в сторону Софийской стороны — туда, где поднимался тёмный силуэт терема. Глаза у парня были настороженные, словно он ждал, что за теми окнами что-то случится.
Губы Владимира дрогнули — не страх это был, а злость, быстрая, почти веселящая.
— Эй! — крикнул он, и голос ударил по площади. — Ты чего туда зенки таращишь? Там медовик, что ли, стоит? Или красавец какой затесался? Или ты считаешь, что мне там нечего делать?
— Нет, княже, я… я просто… — парень сбился, красные пятна разлились по щекам, он опустил глаза.
— Просто у тебя глаза косые, — отрезал Владимир, и в голосе прозвучала усмешка. — Повернись. На меня смотри.
Парень обернулся, застыл, покраснев до ушей.
— Вот. Так лучше. Теперь иди, — коротко бросил Владимир и махнул рукой. — Все. Свободны.
Бояре глянули друг на друга, кто-то вскинул бровь, кто-то мрачно усмехнулся: в этой кажущейся беспечности ощущалась острота, как будто под тонкой коркой льда скрывался настоящий, опасный смысл. Игру эту все чувствовали — кожей, спиной, нервами.
Но угадать, что происходит на самом деле, не мог ни один.
В это время в тереме Кира осторожно прикрывала тяжёлую, скрипучую створку в подклете. Под ногами на полу была разложена кучка собранных впопыхах вещей: чёрствый хлеб с тёмной коркой, куска три вяленой рыбы, детские тряпки, нож с простым деревянным череном, крошечная свечка из жёлтого воска, а поверх всего — мешочек, затянутый в змеевидный узел, туго набитый звонкими монетами. Всё лежало кучей, словно каждая вещь могла понадобиться в любой момент.
У двери, почти в тени, робко жалась молодая рабыня. Губы у неё дрожали, взгляд метался, словно искала, куда бы спрятаться. Она едва слышно зашептала:
— Княгиня… если кто увидит… если узнают… нас… нас всех…
Голос её бился, как птица в клетке, белое лицо стало ещё бледнее.
Кира обернулась, быстро приложила палец к губам, взглядом приказала молчать.
— Никто не узнает, — сказала она тихо, но твёрдо, каждое слово звучало, будто приказ. — Ты слышала: сегодня все на дворище. Там и князь, и вся челядь.
Петли дверцы проверила быстро — провела ладонью по железу, чтобы не скрипели.
— А ты — молчи. Даже если страх сожмёт горло. Слышишь меня?
— Да… да, княгиня… — пробормотала рабыня, глаза у неё забегали, как у мыши в ловушке.
С улицы донёсся долгий, протяжный крик петуха. Через толстые стены пробивался гул дворища — звуки, голоса, сдержанный смех, приглушённый, как шум далёкого моря: Ярославово дворище бурлило.
Кира аккуратно закрыла тайную дверцу, поправила на ней потрёпанный коврик, будто ничего не происходило, и выпрямилась, убирая прядь с лица.
«Они думают, что он играет, — мелькнуло в голове, — а он играет. Только для него всё это — партия на жизнь и смерть».
Она потянулась к корзине, взяла её за ручку, готовясь уйти, но вдруг замерла: в дверях стоял один из слуг, чёрная фигура, вытянувшаяся в проёме. Он был слишком тих, слишком неподвижен, будто стоял здесь давно и всё слышал, не двигаясь, не дыша.
— Ты чего здесь? — Кира спросила спокойно, не поворачивая головы. Голос её был ровным, без тени удивления. — Давно стоишь?
Слуга вздрогнул, плечи его дернулись, взгляд метнулся к полу.
— Н-нет… я… княгиня, я хотел спросить… может… нужно ли что тебе принести… — он говорил сбивчиво, голос дрожал, а глаза метались по углам, будто искал, за что зацепиться.
Кира чуть склонила голову на бок, долго смотрела на него пристально. Лицо её оставалось спокойным, но уголки губ дрогнули, словно в короткой, опасной улыбке.
— Нет, — произнесла она негромко, почти ласково, но мужчина невольно сделал шаг назад. — Иди. Передай остальным — я выйду позже.
Слуга кивнул и сразу исчез в коридоре, его шаги гулко застучали по половицам, слишком быстрые, словно он не шёл, а убегал.
Кира проводила его взглядом, в её лице появилась настороженность, затаённая тревога.
«Нас уже считают подозрительными»
Снаружи, через толстые брёвна, вновь прорвался смех Владимира — грохочущий, чуть хриплый, он кричал кому-то про жеребца: мол, тот кривоногий, как пьяный смерд. Толпа встретила эти слова новым взрывом хохота, шум стоял, будто ярмарка, катился по двору тяжёлой волной.
Но под этим весельем, как под снегом — ледяная трещина. Она ширилась, вытягивалась, невидимая, но остро ощутимая в каждом взгляде, каждом вздохе, каждом неосторожном слове.
Оба — и Кира, и Владимир — чувствовали её кожей: трещина скоро превратится в бездонный провал. Ночью.
Горница жила своей вязкой, удушливой жизнью — всё здесь казалось обложено звуками и запахами, словно кто-то невидимый держал пространство в руках и осторожно сжимал, чтобы ни одна деталь не ускользнула. Слуги скользили меж лавок, ступая почти бесшумно, но всё равно то и дело раздавались лёгкие звоны кубков, короткий, раздражающий скрип деревянных скамеек, шелест грубых полотенец по столешницам. В воздухе висела тяжесть: старый мёд, копоть, влажная овечья шерсть, от которых щекотало в горле. Окна были мутные, в их стекле — только отблески бледного света, будто метель, отступая, оставила после себя липкий холод, въевшийся в стыки бревенчатых стен.
Кира стояла у стола, где уже выстроили в ряд кубки. Одна рука её крепко сжимала край ткани — то ли для опоры, то ли чтобы не дрогнуть, вторая показывала слугам: движение было точное, нетерпеливое.
— Эти сюда поставь. Нет… ближе, ближе друг к другу, — сказала она, голос её был ровным, твёрдым, но в нём слышалась усталость, с которой не спорят.
Кира кивнула, не разжимая пальцев.
