— И мед несите не сразу, когда скажу. Пусть постоит в подклети, — бросила она через плечо, не поднимая глаз.
Молодой слуга — почти мальчишка, тонкий, слишком высокий для своего возраста — стал переставлять кубки, дрожащими руками дотрагиваясь до каждого, и один чуть не упал, отозвался резким звоном.
— Извините… я не хотел… — выдохнул он, опуская голову, губы побелели, будто он и сам готов был рассыпаться, как стекло.
— Ничего, — Кира ответила быстро, жёстко, почти в полголоса, — только внимательней, ладно? Сегодня гостей будет много, если что-то уроните — все услышат. Лишний шум не нужен.
Мальчишка молча кивнул, вытер руку о рукав.
Слуги между собой перешёптывались, иногда бросая взгляды на Кирину спину. Один, рыжий, с тонкими, не по-мужски изящными пальцами, подошёл ближе — осторожно, будто крадучись.
— Княгиня… а… сколько мяса для варягов? Они же всегда… ну, требуют больше обычного, — спросил он, осторожность звучала в каждом слове.
— Столько же, сколько обычно. — Кира не обернулась. Голос её прозвучал жёстче, чем хотелось бы. — Не меняйте ничего.
Она подняла глаза и вдруг добавила уже тихо, почти шепотом, но так, что все вокруг притихли:
— Ничего.
Рыжий не выдержал взгляда, отвёл глаза в пол, губы его сжались.
— Как скажешь… — пробормотал он, морщась, будто ожидал окрика.
Кира двинулась к дверце подклети, не оглядываясь, как будто лишь проверяет чистоту и порядок, но в каждом её движении сквозила напряжённая деловитость. Она нагнулась низко, провела рукой по краю, чувствуя под ладонью шероховатость дерева и холод сырости.
Позади послышался голос, негромкий, но цепкий, будто намеренно брошенный ей в спину:
— Княгиня, что ты всё там смотришь? — спросил слуга, тот самый, что утром стоял в дверях с бочонком меда, внимательно следя за каждым её шагом.
Кира резко выпрямилась, плечи напряглись.
— Тут? — Кира негромко постучала по каменной плите, прислушиваясь к глухому отклику. — Грязь тут. Я велела слугам вымыть, — она говорила сухо, даже чуть раздражённо, будто оправдывалась не перед ним, а перед самой собой. — Проверяю.
Она шагнула ближе, оценивающе оглядела подклет. Запах сырости щекотал ноздри, из-под пола тянуло прохладой.
— Что-то не так? — спросила, не меняя выражения лица, только глаза прищурились внимательней.
Он быстро смял губы, будто хотел что-то сказать и передумал.
— Н-нет… просто… ты туда часто… ну, я заметил, — пробормотал он, слова срывались с языка, взгляд его метался — то по полу, то по стенам, не решаясь встретиться с её глазами.
— Замечай меньше, — сказала Кира ровным, чуть стальным голосом, отчётливо, чтобы не оставалось ни тени сомнения. — Это приказ.
Он остолбенел на миг, будто боролся с собой, затем поклонился коротко и отступил назад, пятясь осторожно, словно от горячего.
«Он что-то понял. Или, по крайней мере, думает, что понял», — пронеслось у неё в голове, и на миг пересохло во рту.
Кира вернулась к длинному столу, пальцами ощупала кувшин — по холодной глине провела трещинка, и она быстро проверила, не ушла ли глубже. Двое слуг суетливо укладывали на столе деревянные блюда, переставляя их то в одну, то в другую сторону.
— Нет, стоп, — она резко подняла ладонь, и слуги замерли. — Вот это уберите, — кивнула на большое резное блюдо. — Слишком на виду, не надо так. Возьмите поменьше.
Один из слуг нахмурился, брови сдвинулись на переносице.
— Почему? На пиру всегда такие ставили… Это же для княжеских гостей… — выговорил он, растерянность и даже лёгкое недоумение звучали в каждом слове.
— Потому и уберите, — Кира оборвала его быстро, почти отрывисто, как отсекают лишнее. — Сегодня нужно, чтобы всё выглядело… как обычно. Не хочу, чтобы кто-то подумал, будто мы что-то меняем.
Другой, помоложе, резко поднял голову, голос его прозвучал слишком быстро, сдавленно, почти выкриком:
— А мы разве меняем?
Кира повернулась к нему медленно, не спеша, и посмотрела в упор — в её взгляде было что-то тяжёлое, холодное.
Слуга тут же замолчал, опустил голову, плечи поникли, пальцы сцепились — руки мелко дрожали, будто от холода.
— Нет, — Кира произнесла спокойно, без тени сомнения, и это спокойствие давило сильнее любого крика. — Мы ничего не меняем. Ни в пиру, ни в тереме. Всё будет так, как всегда. Запомнили?
— Да, княгиня… — откликнулись слуги нестройно, почти шёпотом, их лица вытянулись, челюсти застыли, будто ожидали подвоха.
Тонкая ниточка напряжения протянулась по всей горнице — как невидимая струна, натянутая от одного взгляда к другому. Слуги теперь передвигались тише, будто каждый шаг их отдавался эхом в воздухе. Оглядывались украдкой — на неё, на дверь, на своих, и даже на стены, как будто сами доски могли их выдать.
Кира чувствовала это всей кожей: недоверие, лёгкий привкус страха и чужого шёпота, ползущего за спиной.
Она знала — стоит оступиться, неверно посмотреть в сторону подклети, всё, над чем она столько времени работала, рассыплется. Всё вылезет наружу, и уже не будет пути назад.
К ней, неуверенно ступая, приблизилась старая служанка, вся перекрученная от жизни, пальцы в узлах, лицо морщинистое, с прищуром.
— Княгиня… а пир… он долго будет? Мне бы у кормилицы спросить… оставаться ей… или… — голос дрожал, будто стучал по полу.
— Оставаться, — Кира ответила слишком резко, будто отсекая лишние мысли, и тут же поймала себя на этом.
Служанка вздрогнула, едва заметно отшатнулась.
Кира чуть смягчилась, дыхание её стало тише.
— Прости, — сказала она, стараясь не смотреть в глаза, — да, пусть остаётся. Пусть сидит в женской половине, там будет спокойнее.
Она помолчала, глядя мимо служанки, потом добавила, уже совсем тихо, но твёрдо:
— И никого туда не пускать. Слышишь? Никого.
Служанка закивала, зашептала что-то себе под нос, всё ещё дрожа, как от сквозняка.
— Даже дружинников? Если кто из них… ну, случайно… — прошептала она, чуть поднимая глаза.
— Особенно дружинников, — Кира сказала жёстко, не терпя возражений. — Отгони. Скажи, что это мой приказ.
Старуха быстро зашаркала к двери, кутаясь в платок, словно хотела спрятаться от лишних глаз.
Слуги переглянулись, тревожно, быстро. Один из них, с более твёрдым подбородком и прямой осанкой, шагнул к Кире, будто набираясь смелости перед бурей.
— Княгиня… скажи честно… что происходит? — голос слуги звучал глухо, будто он говорил не ей, а собственной тени. — У нас у всех… ощущение, будто… что-то… — Он сглотнул, не находя слов, и выдохнул, опустив голову. — Что-то нехорошее.
Кира смотрела на него долго, взгляд её был тяжёлый, выжидающий, будто она решала — стоит ли вообще отвечать. Тишина между ними стянулась в тонкую, вязкую нить.
— Ничего, — наконец сказала она, медленно, почти с упрёком, как мать, уставшая от детских страхов. — Ничего не происходит. Просто вы слишком много слушаете.
Кира подошла ближе, почти вплотную, и понизила голос до шёпота:
— И слишком много спрашиваете.
Он вздрогнул, торопливо кивнул, пятясь назад, глаза его метались, будто искали спасения в чужих лицах.
За дверью послышались шаги — тяжёлые, с уверенностью человека, знающего, что ему никто не запретит войти. Дружинники проходили мимо, громко смеялись, но в их смехе слышалась надломленность, будто они смеялись назло страху, который сам же и поджидал их за порогом. Смех пробежал по горнице, как сквозняк, и угас, оставив после себя только дрожащую тишину.
Слуги зашевелились, настороженные, готовые в любую минуту исчезнуть или спрятаться — они озирались на дверь, словно опасаясь быть застигнутыми врасплох.
Кира, не глядя на них, подняла кувшин, аккуратно поставила его на место, подровняла край полотенца на столе.
— Так, — голос её прозвучал резче, чем обычно, и сразу же наполнил горницу новым порядком. — Сейчас все — на кухню. Принесите мясо, рыбу, квас. Всё как всегда, ни раньше, ни позже. Если кто спросит — пир как пир. Ничего нового.
