— Да, княгиня! — Слуги хором, почти облегчённо, бросились к дверям, наперебой проталкиваясь к выходу.
Шорох шагов, тяжёлый топот, хлопки дверей множились, казалось, стены содрогались от людской суеты. Долгое эхо уходило куда-то вверх, в бревенчатые перекрытия.
Кира осталась одна, её силуэт чуть дрожал в полосе света от окна. В горнице снова стало тесно от воздуха, пропитанного дымом и тревогой.
Она подошла к дверце подклети медленно, не спеша. Склонилась, осторожно проверила рукой — не сдвинулся ли коврик, не видна ли царапина на полу, не выдала ли её спешка себя раньше времени. Всё было на месте, ровно, как и должно.
«День начался. Вечером — побег».
В проёме двери вдруг показался ещё один слуга — усталый, с обветренным лицом, руки красные, иссечённые паром и солью, пахнущий кухонным дымом.
— Княгиня… князь велел сказать… пир к полудню оставить как есть, — слуга говорил быстро, торопливо хватая воздух, будто боялся забыть хоть слово. — Он сам… сам потом посмотрит, — добавил он, переминаясь с ноги на ногу, глаза бегали по полу.
Он помедлил, словно не решаясь сказать лишнего, потом всё-таки выдохнул, почти шёпотом:
— Он сказал, чтоб ты не тревожилась.
Кира едва заметно вздохнула, плечи опустились, будто груз стал тяжелее, но лицо осталось спокойным.
— Хорошо. Передай ему, что я занимаюсь делом, — ответила она, сухо, без лишних слов, и взгляд её был прямой, тяжёлый.
Слуга кивнул, развернулся и быстро ушёл, почти выбежал из горницы, оставив после себя только холодок и еле слышный запах дыма с кухни.
Кира закрыла глаза, на мгновение позволила себе опереться спиной о стену. Внутри всё сжалось, мысли спутались, но в этой короткой паузе не было ни слабости, ни растерянности — только тяжёлая усталость, которую нельзя показать никому.
«Это всё — игра. Но ставки тут не кубки, не блюда, не мясо. Тут ставки — жизнь».
Она выдохнула — медленно, так, как будто выдыхала вместе с воздухом весь страх.
Открыв глаза, Кира вновь стала прежней: княгиня, хозяйка пира, прямая, невозмутимая. Каждый жест её был точен, взгляд твёрд, и в этом спокойствии читалась уверенность, которая держала всю горницу, как держат натянутую нить: нельзя, чтобы что-то дрогнуло, нельзя дать слабину.
Ей оставалось только держать эту маску до самого вечера.
Зал гудел, словно в нём копилось электричество, и оно должно было прорваться сквозь потолок. Воздух стоял мутный, пропитанный острой, жирной вонью жареного кабана и горячего мёда, с примесью сырого меха и кисловатой влаги. Горло саднило от этой смеси, как будто кто-то насыпал внутрь песка. Светильники чадили, копоть расползалась по бревенчатым стенам, а тени ползали по лицам гостей, вытягивая черты, придавая каждому звериное, хищное выражение.
Владимир сидел во главе стола, на тяжёлом, резном кресле, упираясь локтем в доски. Кружку он держал привычно, будто бы невзначай, но почти не пил. Он подносил её к губам лишь тогда, когда замечал взгляды — тогда делал короткий глоток, морщился чуть, а затем медленно опускал кружку, а остатки незаметно выливал в солому, что валялась под столом слежавшимися комьями.
— Так, ну! — неожиданно он грохнул кулаком по столешнице, деревянные миски подпрыгнули. — Кто там говорил, что мой буланый хромает? Поднимись, повтори! Я хочу услышать сам!
Гул стих на миг. Боярин в шубе с рыжим мехом, до того прятавший глаза, поднял голову, подбородок у него подрагивал.
— Я… не говорил этого, княже… это… это люди, — пробормотал он неровно, пытаясь не встречаться взглядом с Владимиром. Лицо его стало напряжённым, щеки вспыхнули пятнами.
— Люди? — Владимир скривил губы в странной усмешке, в которой не было ни капли тепла. — Люди всегда болтают. Дай им сколько хочешь — всё мало будет. Пей давай. Я сказал, пей.
Он резко придвинул кувшин ближе, стекло звякнуло о дерево. Боярин потянулся, задел рукавом ручку, вылил мёд на рукав, но торопливо налил себе, неуклюже приложился к кубку, капли текли по бороде.
Кира сидела дальше, почти у самой стены, на жёсткой лавке, и вся была сжата внутрь себя. Она не пыталась притворяться весёлой или даже заинтересованной — смысла не было. Сегодня ей отведена роль тени, бесшумного фона, того, на кого не смотрят и не замечают вовсе.
Но чужие взгляды всё равно прилипали. Один боярин бросал косой, быстрый взгляд — словно прикидывал, что она здесь делает, оценивал, зачем она в этом зале. Другой, ещё моложе, дольше задерживал глаза на её руках, будто пытался угадать что-то важное по мелким движениям пальцев.
Каждый такой взгляд — острый, ледяной, будто тонкий нож в бок.
— Княгиня! — донёсся из-за стола пьяный голос, хриплый, срывающийся на фальцет. — А что… что ты всё молчишь? Ты ведь у нас… э… самая умная… ну… так говорят…
По лавкам разлился смех — жёсткий, царапающий, в нём не было веселья. Смех катился по лицам, как острые опилки: кто-то захохотал нарочито громко, кто-то посмотрел вниз, не улыбаясь.
Кира подняла голову, двигаясь медленно, будто тянула за собой тяжёлый мешок. Она смотрела прямо, не мигая, её лицо было ровным, даже каменным.
— Я слушаю, — спокойно произнесла она, голос дрогнул только в самом начале, но тут же стал твёрдым. — Так лучше слышно.
— О-о, — мужчина шумно вздохнул, ухмылка у него вышла нелепая. — Гляди, княже, она… она, выходит, за тобой следит.
Улыбка Владимира вспыхнула на лице неожиданно — слишком широкая, натянутая, будто растянули кожу. В груди у многих в этот момент что-то качнулось, пошёл холодок, хотя в зале было душно.
— Она за всеми следит, — громко сказал Владимир, специально не сводя глаз с пьяного. — И за тобой тоже. Если бы ты думал головой, а не пузом, давно бы это понял.
Смех разорвался сильнее, кто-то хлопнул по спине того, кто выкрикнул — тот едва не опрокинулся на стол, пробормотал что-то неразборчивое, вытирая рот рукавом.
Кира смотрела вниз, на кубок, который держала обеими руками. Она не делала ни глотка — просто вцепилась, чтобы пальцы не выдали дрожи. В отражении тусклого мёда плыл потолок, копоть, пятна света.
«Если бы хоть один понял… если бы догадался — всё кончено».
Вдалеке, почти у двери, два мужика спорили, надрываясь так, словно надеялись перекричать самих себя:
— Я ж тебе говорю, соль дорожает! — орал один, голос сорванный, будто кто-то царапал по камню.
— Да каждый год она дорожает, говорил я тебе! — перекрикивал второй, лицо у него распухло и покраснело от выпивки.
— Говорил, но ты в Полоцке не бывал ни разу, чтоб знать!
— А ты был?
— Нет, но мне рассказывали!
Перебранка звучала нарочно шумно, на показ, с какой-то показной яростью — Кира видела в этом их страх, распластанный по всей длинной лавке.
Владимир медленно поднялся, отставил кружку чуть в сторону, отчётливо ставя её на край стола.
— Ну! За мир между братьями! — сказал Владимир с той особой лёгкостью, когда каждое слово звучит почти как шутка, только слишком горькая, чтобы её не заметить.
— За мир! — гулко отозвались бояре, кто-то даже поднял кружку выше остальных, с силой стукнул по краю.
Владимир сделал крошечный, формальный глоток, губы почти не коснулись мёда. Остальные хлебнули с жадностью, каждый — как в последний раз.
Кира заметила, как он бросил короткий, острый взгляд в сторону двери. Он был внимателен — проверял, не открылась ли она, не скользнул ли кто-то наружу, не промелькнул ли тень. В этом взгляде читалось нетерпение, привычка к ловушкам, скрытый расчёт. «Всё ли готово? Есть ли лазейка, если вдруг — что?» Она знала его мысли без слов, эта немая тревога была ей знакома — слишком много раз она видела такое.
Боярин с бледными, почти белёсыми ресницами наклонился ближе, запах старой шерсти и прелого мёда потянулся от его плаща.
— Княгиня… — он выговаривал это медленно, будто пробовал на вкус, щурясь, как от яркого света. — Ты бы… улыбнулась хоть немного. Людям спокойней станет.
