Кира повернула голову, взгляд у неё был долгий, неотрывный, как у человека, который привык долго ждать.
— А ты уверен, что людям нужно спокойней? — спросила она, и голос был ровный, с металлическим отливом. — Может, им важнее думать, что этот вечер самый обычный. Просто пир, просто вечер. Без чудес.
Он моргнул, глаза у него стали круглыми, будто он не ожидал такого ответа.
— Так ведь… ну да… обычный… — пробормотал он, смявшись, поникнув головой.
— Вот и хорошо, — тихо закончила Кира и снова посмотрела на стол, её пальцы сжали кубок чуть крепче.
С дальнего конца зала кто-то выкрикнул, голос споткнулся, сорвался:
— Княже! Скажи! Это правда, что варяги твои ушли? Говорят же, что ушли!
Вдруг все шумы в зале будто обрушились и сразу стихли. Тишина стала вязкой, звонкой, протянулась по всей длине лавок.
Владимир рассмеялся резко, чуть громче, чем нужно было — в этом смехе чувствовалась угроза, колючесть, от которой по спинам пробежал холодок.
— Куда ушли? В кабак, может? Или к девкам? — громко бросил Владимир, хлопнув ладонью по столу так, что миска подпрыгнула, а вино выплеснулось на скатерть. — Варяги мои всегда где-то шарятся. Им не сидится на месте ни минуты.
— Так… их нет? — пробормотал кто-то с другой стороны, неуверенно, словно боялся услышать ответ.
— Есть, — резко ответил Владимир, ткнув пальцем в сторону массивных дверей. — Все здесь. Просто не в этом зале. Ты, что, хочешь пересчитать их по головам? Иди. Я дам тебе свечу — считай до утра.
Послышался неровный смешок, кто-то хрипло захохотал. Смех прокатился по лавкам, но был в нём натянутый звук, тревожный — смеяться все будто бы были вынуждены, чтобы не слушать собственную тишину.
Кира наблюдала за Владимиром внимательно, остро, как зверь за охотником. Она видела, как легко он меняет маски — то играет дурака, то хозяина, то весельчака. Каждый жест у него был просчитан, каждое слово — щит. Казался беззаботным, сильным, чуждым любой тревоге.
Но плечи у него были чуть напряжённее обычного, почти не двигались. Челюсть сжата, мышцы дергались под кожей. Рука на кубке мёда выдавала напряжение, пальцы белели, сосуды выпирали.
За спиной у Кира шептались бояре, стараясь, чтобы их слова не долетели до чужих ушей:
— Что-то он сегодня… странный, — шептал один, приглушённо, чтобы не услышал сосед.
— Да нет… пьёт плохо, вот и всё, — с нажимом, будто хотел убедить и себя, и остальных, другой боярин.
— Видал, как на дверь смотрит?
— Все смотрят, когда пить нечего, — пробормотал третий, но голос его дрогнул.
Кира подалась вперёд, подбородком почти касаясь кубка, чтобы улавливать каждое слово.
— Говорят… он уходить собирается, — едва слышно пробормотал кто-то из ближних, стараясь не встречаться глазами ни с кем.
— Кто говорил?
— Люди…
— Заткнись ты со своими людьми! — зашипел другой, щеки у него налились кровью, и он отвернулся.
Кира медленно выдохнула, ощущая, как воздух внутри зала стал липким, тяжёлым, будто налитым свинцом.
«Уже шепчут… Значит, время выходит», — мелькнула у неё мысль, и пальцы сжали край лавки.
Владимир поднялся, движение у него было резкое, в голосе прозвучал металл.
— Эй! — крикнул он над головами, откуда-то с дальнего конца. — Кто квас пролил? Я же говорил: держите кружки ровно!
Он быстро подошёл к группе молодых дружинников, хлопнул по плечу самого щуплого.
— Ты чего дрожишь, как заяц? Жуй и пей. Сегодня праздник!
— Да… да, княже… — пролепетал дружинник, глаза его округлились, уши покраснели до синевы.
Один из слуг поставил свежий кувшин мёда рядом с Владимиром, и на мгновение его взгляд задержался на Кире. Был в этом взгляде холод, что-то постороннее, как если бы он оценивал чужака за своим столом.
Кира резко отвернулась, уставившись в стол, где отразились кривые пятна света и толпились чьи-то тени.
— Княже! — голос с дальнего конца стола прорезал гул, отразился от бревенчатых стен. Боярин встал неловко, опираясь на столешницу, будто боялся не устоять. — А скажи… ты ведь… останешься в Новгороде? Да? — он тянул слова нарочито громко, чтобы каждый мог расслышать, чтобы не осталось ни у кого сомнений, что вопрос задан на весь зал.
Владимир повернулся к нему медленно, улыбка расползлась по лицу — ровная, чуть неестественная, как будто тень от лампы легла на кожу.
— А куда мне деваться? — спокойно проговорил он, взгляд скользнул по лицам гостей. — Это мой дом.
— Это… хорошо… — боярин кивнул, но в глазах у него метнулся взгляд тревожный, сомнение вспыхнуло и исчезло. «Не верит», — легко прочитывалось на его лице.
Кира почувствовала, как внутри что-то потянулось вверх, к самому горлу — сердце, тяжёлое, тугое, не давало вдохнуть.
«Стоит им хоть немного почувствовать фальшь — и всё, конец».
Она поднялась с лавки, стараясь не привлекать внимания, хотела уйти в тень за ближайший столб, раствориться в полумраке. Но боярин с белёсыми ресницами, что всё время смотрел на неё, перехватил её за локоть, пальцы его были холодные, цепкие.
— Княгиня… — он склонился ближе, голос стал чуть слышным, почти срывался на шёпот. — Скажи честно… что тут происходит? Что он задумал?
Кира вырвала руку, почувствовав, как ногти его царапнули кожу. Она встретила его взгляд в упор, не отводя глаз.
— Ничего, — коротко произнесла она, ни одна мышца на лице не дрогнула, только голос стал чуть твёрже. — Ничего не происходит.
— Но…
— Если бы происходило, — она наклонилась ближе, чувствуя его дыхание, — ты бы уже понял. По крикам. А их нет.
Он сглотнул, глаза у него дёрнулись в сторону.
— Да… — пробормотал он, лицо стало ещё напряжённей, будто натянутая струна.
Кира вернулась к своей лавке, осторожно обогнув чужие локти и ноги, чтобы никто не задел её в этот момент. Доски скрипнули под ногой, но в общем гуле этот звук растворился, будто его и не было.
Стол гудел, будто его собирались пустить вплавь по Волхову. Люди орали хором какую-то нелепую песню, слова которой то тонули в шуме, то простреливали воздух, как стрелы. Один молодой дружинник сполз с лавки и заснул прямо в миске, из которой недавно ел, рот у него был в мёде, а рука болталась по полу. Рядом двое спорили о мехах, хватались друг за друга, горячо доказывали, что Ладога — лучший торг, что Полоцк — обман, а потом тут же забывали, о чём кричали.
За всей этой разномастной, пьяной какофонией Кира различала иной, едва слышимый слой. Этот звук был тонким, как бритва, острым, пронзительным — он шёл не изо рта, не из песен, не из жаровни, где трещало мясо.
Это был звук страха. Звук, в котором дрожали невысказанные вопросы. Звук долгого, вязкого ожидания, когда все делают вид, что ничего не происходит, но знают — произойдёт.
Кира знала всё наперёд: через пару часов, когда угли догорят, голоса осипнут, они уйдут отсюда. Тихо, слаженно, будто тени. Кто — по подклету, кто — по чёрному ходу, кто — через стайку, не оглядываясь. Пир был всего лишь прикрытием, дымовой завесой — на случай, если кто-то спросит потом, как всё случилось.
Но пока оставалось держать маску. Ещё немного. Ещё чуть-чуть — до сигнала, до первой вспышки настоящей паники.
Владимир поднял кубок, взгляд его обжёг всех разом, голос прорезал зал:
— Ну! Последний тост! За Новгород! За то, чтобы стоял, пока есть мы! — крикнул Владимир, его голос гремел по залу, отражаясь в бревнах, в глиняных стенах, будто гудел целый рой колоколов.
За столами поднялся рёв, нестройный, с хрипами и выкриками, будто толпа пыталась заглушить собственные мысли:
— За Новгород!
Кубки взлетели вверх, кто-то опрокинул себе мёд за ворот, кто-то стукнулся лбом о край стола. Гул не стихал, дробил воздух, гудел под самым потолком.
Кира не сводила глаз с Владимира. Она видела, как он поднёс кубок к губам, медленно, словно в первый раз. Сделал маленький, почти формальный глоток, губы его дрогнули едва заметно, рука задержалась на краю кружки чуть дольше, чем обычно.
