Вокруг всё смешалось: тени прыгали по стенам, смех разлетался кусками, кто-то выкрикивал тост за волхвов, кто-то уже тихо рыдал, уткнувшись в рукав соседа.
Светлица тонула в полумраке. Лучина уже почти истлела, оставив после себя только тонкий красноватый хвостик, который дрожал на глиняном полу, отбрасывая длинную тень. У очага догорали угли, едва слышно потрескивая — казалось, они тоже боялись нарушить тишину этой ночи. За окнами стояла звенящая пустота: не было ни ветра, ни шелеста, только дыхание спящего Братислава тянулось из тёмного угла кроватки.
Дверь открылась с таким слабым скрипом, что его мог уловить только тот, кто ждал. Владимир вошёл, тихий, как вор. От него пахло уличным холодом, въевшимся дымом и железом, что повисло в воздухе резкой нотой. Он придержал дверь ладонью, чтобы не ударила по косяку, закрыл её медленно.
— Ты здесь? — спросил он, голос был глухой, будто камень, брошенный в воду.
Кира поднялась с лавки, на которой сидела в темноте, не двигаясь.
— Здесь, — ответила она просто, не повышая голоса, и в этом слове звучала сталь.
Он подошёл ближе, и его тень легла на угли, перекрыв остатки красного света.
— Все спят, — прошептал он, едва слышно, будто боялся, что стены услышат. — Пьяные до чертиков. Дружинники раскиданы по полу, как скотина после ярмарки. Мимо троих прошёл — ни один даже не пошевелился.
— Хорошо, — Кира кивнула коротко, медленно. — Это нам на руку.
Владимир посмотрел на неё пристально, глаза в полумраке поблёскивали.
— Ты вещи собрала? — спросил он, голос стал ниже, но в нём слышалась решимость.
Кира не ответила словами. Она просто ногой подвинула свёрток, спрятанный под лавкой: плотная холщовая ткань, перевязанная ремнями. Сверху лежал мех — детский, короткий, но густой, свернутый так, чтобы не отобрать у Братислава тепло.
Владимир опустился на корточки, протянул руку, коснулся свёртка, ощутил его тяжесть, провёл пальцами по ремням.
— Это всё? — спросил он, едва слышно, голос его почти сливался с ночной тишиной.
— Всё, что нужно, — тихо ответила Кира, не отрывая взгляда. — Еда на пару дней… смена белья… ножи. Всё для ребёнка. Береста. Больше ничего не успела, — голос её был спокойным, коротким.
— Этого хватит, — он сказал твёрдо, почти рубя фразу. Лицо у него было суровое, будто он отсекает прошлое этим словом.
— Я знаю, — кивнула она, в голосе не дрогнуло ни одной ноты.
Он выпрямился, разомкнул плечи, провёл ладонью по лицу — медленно, как будто стирал не только усталость, но и всё, что осталось от недавнего пира: дым, смех, угрозы.
— Княгиня… — позвал он вдруг хрипло, и в этом звуке было что-то почти неуверенное, потерянное. — Скажи мне… ты уверена?
— В чём именно? — Кира посмотрела ему в глаза, спокойно, без тени сомнения. — В том, что мы бежим? В том, что если останемся — убьют? В том, что сегодня всё держалось на волоске? Да. Уверена.
Он отвёл глаза, взгляд на секунду скользнул по стене, будто искал в темноте что-то, что помогло бы поверить.
— Они смотрели… — тихо проговорил он, срываясь, — все. Я видел — каждый хотел понять, что я скрываю.
— И что, понял хоть кто-нибудь? — спросила Кира, не повышая голоса, её слова были ровными, как линия по воде.
— Нет… — он чуть качнул головой, губы его сжались. — Но если бы пир тянулся ещё час… кто-нибудь бы догадался.
Кира подошла к кроватке, аккуратно взяла на руки Братислава. Тот не проснулся — только дёрнул ладошкой, ткнулся носом ей в плечо, вдохнул, и губы его чуть разомкнулись.
Владимир смотрел на сына в её руках, дыхание его стало глубже, тяжелее, он долго не отводил взгляда.
— Он выдержит дорогу?
— У него нет выбора, — Кира ответила глухо, спокойно, без тени жалости. — Как и у нас.
Он кивнул тяжело, подбородок опустился, в плечах прибавилось камня.
Тишина повисла в светлице, будто воздух стал вязким, тягучим. Угли щёлкнули — звук сорвался, быстро исчез.
Владимир шагнул ближе, тень его вытянулась по полу.
— Скажи мне… — голос его звучал будто издалека, низко, сипло. — Если кто-то… если кто-то пойдёт следом… ты сможешь… сама…
Он осёкся, губы дрогнули, вопрос остался висеть, глухой и тяжёлый, между ними.
Кира не отводила взгляда, смотрела ему прямо в глаза.
— Если придётся — да, — ответила она, ровно, без паузы.
Он сжал кулак, костяшки побелели.
— Чёрт. Не хотел, чтобы ты такое говорила, — прошептал он, в голосе была боль, грубый надлом.
— А я не хотела, чтобы ты такое спрашивал, — бросила Кира спокойно, будто перекрывала ему дыхание.
Он коротко выдохнул, резко, как будто внутри что-то порвалось.
— Кира… — пробормотал он, проводя рукой по виску, — сегодня я… боялся. Когда тот старик… с белыми ресницами… когда он тебя спрашивал…
— Я видела, — кивнула она, голос стал ещё тише.
— Я думал, он… — он сглотнул, голос сорвался, — я думал, он догадался, — лицо его напряглось, в глазах мелькнула злость.
— Не догадался, — сказала Кира твёрдо, спокойно, чуть медленнее, чем обычно.
— Я чуть не швырнул ему кубок в лицо, — признался он, в голосе зазвучал срыв, почти жалость к себе.
Кира посмотрела на него с лёгкой, почти незаметной усмешкой, уголки губ дрогнули, взгляд стал мягче — будто впервые за весь вечер она позволила себе почувствовать что-то, кроме напряжения.
— Тогда бы все точно поняли, — сказала она, голос её оставался ровным, даже спокойным.
Владимир хмыкнул в темноте — коротко, без намёка на улыбку, будто этот звук выплеснулся случайно.
— Да… ты права, — пробормотал он, лицо у него стало чуть мягче, напряжение сбежало со лба.
Кира медленно присела на лавку, осторожно поправила мех на плече Братислава, который во сне тихо сопел, склонившись к ней. Владимир встал рядом, руки сжал в кулаки, пальцы выгнулись, плечи застыли камнем, как у человека, что готовится выдержать ещё один удар.
— Лазейка готова? — спросила она, не меняя интонации, будто спрашивала о погоде.
— Да, — кивнул он, коротко, будто подтверждая самому себе. — Только что проверил. Камень подвинул, всё тихо. Никто не заметил, даже псы не поднялись.
— Кто идёт с нами? — спросила Кира, голос её был твёрдым, не требующим уточнений.
— Двое. Только двое, — ответил он, махнул рукой, словно отмахивался от тени, — остальные пусть думают, что я сплю внизу.
— Хорошо, — кивнула она, её голос звучал сухо и чётко.
Владимир задержал взгляд на её руках, словно не решался задать вопрос.
— Скажи… — он замялся, — ты устала?
Кира едва заметно усмехнулась, даже не подняв глаз.
— Я устала три года назад. Сейчас — просто живу, — произнесла она спокойно, но в этих словах была сталь, что не притупилась за годы.
Он провёл ладонью по лицу, задержавшись на виске, как будто пытался стереть остатки тревоги или загнать её поглубже внутрь.
— Я тоже, — сказал он, голос прозвучал хрипло, будто сорванным был чем-то за эти часы.
Повисла тишина. В углу щёлкнули угли, красный свет метнулся по полу. За стеной с глухим стуком кто-то из дружинников рухнул на пол, раздался смех, и сразу после — снова тишина, напряжённая, холодная.
Оба вздрогнули — от неожиданности, будто в темноте на миг кто-то чужой ступил совсем рядом.
Владимир подошёл ближе, голос его стал почти неслышным, слова срывались с губ, будто были слишком тяжёлыми для языка.
— Кира… если что-то пойдёт не так… ты берёшь сына и уходишь. Я останусь, прикрою, — он говорил низко, но в этих словах была сталь.
Кира резко подняла голову, глаза её вспыхнули отражённым светом углей.
— Нет, — коротко бросила она, голос её резанул по тишине, как нож.
— Это не обсуждается, — он говорил уже жёстко, остро, не отводя взгляда.
— Я сказала — нет, — её голос был твёрд и холоден, не оставлял сомнений.
Он шагнул ближе, почти навис над ней.
