В подклёте пахло землёй, сырой глиной и кисловатой одеждой; запах молока смешивался с прохладой — где-то капала вода, лучина почти догорела, кидая длинные тени по стенам.
Кира сидела на низкой скамье, держа Братислава на руках. Мальчик прижимался к ней, зажмурившись, лениво тянул в рот край её плаща, щёки его были покрасневшими от сна. Рядом ютились две служанки — тихие, неприметные, лица их казались пустыми, в глазах прятался тусклый страх, будто жизнь из них уже выжата.
Кира вскинула голову, её взгляд остановился на Владимире, будто он нарушил некую границу.
— Всё?
— Почти, — ответил Владимир, шагнул ближе, оперся рукой о стену. — Остался один конь. Мой. И ваш.
— Мой тихий?
— Тише тебя, — бросил он, голос его на миг стал почти мягким, но твёрдость не исчезла.
— Это хорошо, — кивнула она коротко, снова глядя на сына.
Одна из служанок вдруг всхлипнула, придвинулась ближе к стене. Голос у неё дрожал:
— Князь… там наверху… кто-то топал, — она сжала ладони, губы побелели от страха.
— Они всегда топают, — отозвался Владимир, бросая взгляд наверх, где в темноте угадывались перекрытия. — Пьяные как свиньи. Ты, главное, рот закрой и не слушай ничего.
Служанка быстро кивнула, зубами впилась в губу, плечи её сотрясались от напряжения.
Кира не сводила с Владимира глаз, её взгляд был пристальным, будто хотела увидеть больше, чем он мог сказать.
— Ты уверен, что северная калитка открыта?
— Открыта. Я проверил. Дважды, — ответил Владимир спокойно, взгляд у него был прямой, в голосе не дрогнуло ни одной ноты.
— Они могут передумать, — бросила Кира, пристально глядя ему в глаза. — Если кто-нибудь из них допьётся и вспомнит, что ему дали серебро…
— Тогда мне придётся выбить ему мозги, — Владимир ответил хрипло, почти не изменив интонации. — Но не думаю, что придётся. Серебро есть серебро. Они, может, и боятся Ярополка, но нищеты боятся куда сильнее.
Кира прижала сына крепче, движения её были резкими, почти нервными. Мальчик заскулил во сне, но быстро затих.
— Он уснул, — сказала она негромко, и на мгновение в голосе прозвучала усталость, даже что-то материнское, очень земное.
— Хорошо. Пусть спит, — сказал Владимир, внимательно следя за ней. — Нам путь долгий.
Вдруг сверху раздались тяжёлые шаги, деревянные перекрытия затряслись. Слышно было — двое или трое. Звук был вязкий, давящий, как всё это ночное напряжение.
Служанки пригнулись к стене, будто хотели вжаться в саму кладку. Кира осталась совершенно неподвижной, только взгляд её стал острым, холодным. Владимир поднял ладонь — быстрый, беззвучный жест, требующий абсолютной тишины.
Шаги замедлились, поскрипели в стороне, потом затихли.
Тишина вернулась, вязкая, густая, словно в подклёте стало ещё темнее. Кира наклонилась к Владимиру, едва разжимая губы:
— Я ненавижу этот дом, — прошептала она. В голосе её жгло что-то острое, злое.
— Я тоже, — коротко сказал Владимир, даже не глядя на неё. — Сейчас уйдём.
— Если нас поймают… — начала она, голос срывался, дрожал, будто в нём застряло что-то не сказанное.
— Не поймают, — перебил он, спокойно, но с такой твёрдостью, что она невольно замолчала.
— Если всё-таки поймают… — Кира не отводила взгляда, её глаза были острыми, будто искали у него на лице хоть малейшее сомнение.
— Кира, — Владимир шагнул ближе, положил ладонь ей на плечо, чуть сжал, чтобы ощутила тепло. — Я сказал: не поймают. Я своих людей знаю. Те, кто должен молчать — молчат. Те, кто не молчат — пьяны. Те, кто трезвы — боятся.
Она задержала взгляд на его руке, потом кивнула коротко, будто окончательно решилась.
— Ладно. Как мы идём? — Кира посмотрела на Владимира, её голос звучал ровно, будто она не позволяла себе ни капли страха.
— Сначала ты, — ответил он, взгляд его стал жёстче. — Ты и служанки впереди. Я за вами. Варяги с двух сторон. Сына держи крепче, дорога скользкая. Не оступись.
— А если он проснётся? — она бросила короткий тревожный взгляд на мальчика, сжав того сильнее.
— Пусть проснётся, — Владимир ответил, глядя куда-то в сторону. — Лишь бы не закричал.
— Он не закричит просто так, — Кира почти не сомневалась, голос её стал жёстким, уверенным.
— Я знаю.
Он ненадолго замолчал, потом, не глядя ей в лицо, тихо добавил:
— Он в тебя.
Кира коротко, безрадостно усмехнулась, уголки губ едва дрогнули:
— Значит, нам повезло.
Владимир шагнул к лестнице, бросил через плечо:
— Пора. Я сейчас выведу последнего коня. Вы стойте у стены, ждите, пока не махну. Тихо, как мыши. Если кто-то из стражи вдруг кашлянет — я горло вырву.
Служанка вздрогнула, тихо пискнула, торопливо прижав руки к груди.
— Не ей, — бросил Владимир, оборачиваясь через плечо. — Тому, кто посмеет подать голос.
Он исчез в темноте, шаги его стихли почти сразу.
Кира медленно поднялась, тяжело привставая с места. Одной рукой она прижала к себе сына, другой — ухватила ремень мешка, бросила взгляд на служанок. Те уже возились со своими узлами, руки у них дрожали.
— Пойдём, — скомандовала Кира, и голос её не терпел возражений. — Быстро.
Они выбрались из подклёта, шаги их были неслышны на камне. Тень двора накрыла их сразу, воздух казался ледяным, пахло ночью и дымом.
Небо висело низко, будто чёрная заслона, ветер где-то далеко свистел по щелям терема. Всё вокруг было мёртво тихо: ни огня, ни разговора. Только в одном окне чуть тлела красная точка углей — словно глаз сторожа, который вот-вот сомкнётся.
У задних ворот варяги уже ждали. Держали коней крепко, морды прижимали к груди, чтобы те не фыркнули. Один шептал что-то на ухо жеребцу, другой сжимал поводья так, что суставы побелели.
— Княгиня, — один из варягов склонился ближе, голос его был едва слышен в сыром воздухе. — Ваш конь вот здесь. Осторожнее, он высокий, ступень у него длинная.
— Я справлюсь, — коротко бросила Кира, перехватила поводья и сдвинула подол плаща. — Держите его крепче.
Варяги помогли удержать животное, Кира, не теряя ни секунды, ловко забралась в седло, держа Братислава на руках. Мальчик во сне шевельнулся, щёки его уткнулись в ворсистую ткань, губы раскрылись, но он не заплакал.
— Тише, Братечка… тише, — шептала она ему прямо в волосы, обнимая так, что его лицо почти исчезло у неё под плащом. Голос её стал необычайно мягким, дрожащим от усталости и страха.
Тень за спиной сгустилась, и Владимир шагнул на двор, ведя за собой крупного, лоснящегося жеребца. Его лицо было выцветшим от напряжения, скулы ввалились, в глазах горел острый, колючий свет. Весь он казался собранным, как стальная пружина.
— Все готовы?
— Готовы, княже, — ответили варяги, их слова слились с дыханием ночи, словно эхо.
Владимир перевёл взгляд на Киру, задержал на ней глаза дольше обычного.
— Ты готова?
— Да, — ответила она спокойно, ни разу не дрогнув, прижимая ребёнка к себе крепче.
Он подошёл ближе, движение было уверенным и резким, опустил ладонь на её колено — сжал чуть, чтобы ощутила его тепло. Пальцы коротко задержались, потом отпустили. Их взгляды встретились в тусклом полусвете — острые, напряжённые, и в то же время упрямо спокойные. Между ними промелькнуло что-то тяжёлое, невыразимое словами: прощание без жестов, без речи, просто в дыхании и взгляде.
Владимир поднял руку, медленно, но точно — подал знак.
Варяги тут же зашевелились, двое подхватили тяжёлые створки задних ворот, отогнули их внутрь. Доски заскрипели, но скрип был приглушён ночной сыростью, словно дерево боялось привлечь внимание.
— Пошли, — сказал Владимир, голос его прозвучал низко и твёрдо, без малейшей дрожи.
Кира подалась вперёд, пятками легко подтолкнула коня. Тот шагнул в ночь, унося её и Братислава в вязкую темноту двора. За нею двинулись служанки, держа узлы на согнутых руках. Варяги прошли следом, пригибаясь под ветром, затаив дыхание. Последним, широкой тенью, замыкал шествие Владимир — его шаги были широкими, тяжёлыми, будто он подталкивал всех к исходу.
