Они выехали за стену, конские копыта мягко дробили землю, оставляя только тёмные вмятины на влажном грунте. Владимир обернулся, задержал взгляд на чёрной громаде терема, где ещё тлела искра в единственном окне.
— Гори ты пропадом, — выдохнул он тихо, не ожидая ответа.
Ветер усилился, ночь сгустилась, и маленькая вереница затерялась в тени леса, растворяясь в сыром, холодном мраке.
Тропа сразу пошла вниз, утопая в вязкой грязи, где колёса и копыта когда-то выбили глубокие рытвины. Теперь эти колеи были наполнены ледяной водой, в которой отражались тусклые лоскуты неба, скрытого тяжелыми тучами.
Лес давил со всех сторон — угрюмые, обросшие лишайником чёрные стволы слипались в стену, сырой мох и мокрая хвоя тянулись к земле, а низкие, спутанные ветки цеплялись за плащи, словно пытались удержать путников. В воздухе пахло гнилью, сыростью и ещё чем-то пронзительно острым, будто притаённым страхом.
Конь Киры неожиданно оступился на скользком глиняном склоне, всхрапнул глухо, мотнул головой. Кира судорожно перехватила поводья одной рукой, а другой крепко прижала к себе Братислава. Мальчик не проснулся — он только вздрогнул, его тёплое дыхание обожгло ей шею сквозь ворот плаща.
— Тише… тише… — прошептала она, чувствуя, как ребёнок вздрогнул во сне, её голос был мягким, но напряжённым.
Владимир, едущий впереди, обернулся через плечо.
— Ты держишься?
— Держусь, — Кира коротко ответила. — Просто темно.
— Лучше темно. Нас так не видно, — сказал он, его голос был ровным.
Варяг справа тихо хмыкнул.
— Видно-то не видно… но слышно, княже… эта жижа чавкает громко, — пробормотал он, его голос был лёгким, но тревожным.
— Хочешь идти пешком? — Владимир бросил. — Тихо будет.
— Не-не… — Варяг натянул повод. — Я так, сказал.
Кира дышала часто и неровно, в горле першило от сырого воздуха, и каждый вдох отдавался короткой болью где-то под рёбрами. Плащ её промок снизу до самой подкладки, ткань тяжело прилипала к икрам, холодная грязь проникала в сапоги и впитывалась в чулки.
Ноги коченели от холода, пальцы уже почти не слушались, казалось — стужа вползла глубоко, до самых костей, превратила ступни в деревяшки. Каждый шаг коня отзывался тупой, глухой болью, ледяная вода плескалась где-то под ногами, за шиворот затекала дрожь.
Щёки горели, а во рту оставался металлический привкус усталости и страха.
— Владимир… — Она догнала его на шаг. — Мы долго так?
— Пока тропа не уйдёт в овраг. Там легче, — ответил он, его голос был твёрдым.
— А болотина?
— Обойдём, — сказал он, его голос был ровным.
— Ты уверен, что знаешь путь?
Он зло усмехнулся, но без веселья.
— А ты хочешь сейчас вслух это обсуждать? При всех?
— Я спрашиваю. Мне нужно понимать.
— Да, знаю. Я ходил тут с отцом. Я помню, — ответил он, его голос был твёрдым.
Варяг слева пробурчал:
— Надеюсь, помнишь лучше, чем дорогу к Чернигову… — его голос был тихим, но насмешливым.
— Замолчи, — Владимиров голос стал жёстким. — Там была другая ситуация.
— Да я не спорю… просто… темно тут. И тихо как-то… не нравится, — пробормотал варяг, его лицо напряглось.
— Тишина — это хорошо. Значит, никто не идёт следом.
Кира судорожно сжала поводья, ногти впились в кожу, будто только так она могла удержаться на этом скользком, зыбком краю между дорогой и пропастью леса. Взгляд вырвался из-под капюшона и метнулся назад — за ними раскинулась безжизненная стена чёрных, глухих стволов. Там не было ни огня, ни слабого огонька, ни отблеска фонаря, ни человеческого голоса, ни крика, ни даже случайного шороха — только плотная, вязкая тьма, в которой терялись и звук, и время.
Пустота за спиной давила гораздо сильнее, чем любой преследователь; от этой тишины в висках начинал гудеть страх, от которого хотелось закричать, но голос застревал в горле.
«Сейчас что-то выйдет из темноты».
— Они не проснутся? — спросила она едва слышно. — Те, в тереме.
Владимир ответил сразу, не думая.
— Проснутся.
— И что… — начала она, её голос дрожал.
— Но поздно. Мы будем далеко.
Он слегка повернул голову.
— Ты боишься?
Кира коротко усмехнулась.
— Нет. Я просто… злость чувствую. Слишком много злости.
Он кивнул, будто это был самый нормальный ответ.
— Злость — нормально. Главное — не шуметь.
Братислав шевельнулся у неё на руках, слабый, как птенец, тихо пискнул — прерывисто, жалобно, так, что это почти не было похоже на человеческий звук. Кира сразу наклонилась ниже, прижалась щекой к его лбу, ощутила тёплое дыхание — быстрое, сбивчивое, будто и ему снился тот же холодный, беззвучный лес.
Она поправила плащ, стараясь укутать мальчика ещё плотнее, заслонить его от ветра и от сырости. Сердце билось где-то высоко в груди, глухо, будто ей тоже было не по себе от этой ночи и чужого леса.
— Всё хорошо… тихо… мы едем… — прошептала она, её голос был мягким.
Варяг, идущий сзади, пробормотал:
— Ему холодно, княгиня. Могу дать свой плащ…
— Нет. Он проснётся, если менять. Пусть так.
Владимир резко осадил коня и вскинул руку, подавая знак — не резкий, но властный, такой, которому нельзя было ослушаться даже в темноте.
Все в колонне остановились почти одновременно: лошади всхрапнули, земля под копытами захлюпала, наступила вязкая, давящая тишина. Только ветер возился где-то высоко в ветвях, а внизу слышалось, как с веток капает тяжёлая вода.
В лесу впереди что-то сухо хрустнуло — один раз, будто ветка под чужой ногой. Потом звук повторился, тише, но ближе, разорвал мгновенную тишину, как удар топора.
Кира застыла, рот приоткрылся сам собой, дыхание перехватило, а внутри всё сжалось, будто кто-то схватил за грудь ледяной рукой.
Варяг, ехавший впереди, наклонился и прошептал так тихо, что голос едва пронёсся над сырым воздухом:
— Лось?
Владимир качнул головой.
— Нет. Лось идёт иначе.
— Тогда кто?
Хруст повторился — дальше, глубже в чащу, потом стих.
— Это не люди. Люди не наступают так тяжело. Едем.
Он тронул коня вперёд, но голос стал тише, тянущимся.
— Быстрее. Пока рассвет не начал светить, — сказал он, его голос был твёрдым.
Кира смотрела на его спину и чувствовала, как холод разъедает грудь изнутри.
«Это изгнание».
Владимир снова обернулся.
— Ты не замёрзла?
— Замёрзла.
— Потерпи. Через полверсты будет просека. Там легче.
— А потом?
— Потом болото. Потом лес. Потом ещё лес. Потом день.
— Владимир… — начала она, её голос дрожал.
— Что?
— Мы успеем?
Он вздохнул резко, как будто сдерживал раздражение.
— Кира. Если ты хочешь, чтобы я тебе врал — я могу. Но не буду.
— Мы можем успеть. Если никто не догадается раньше утра. Если поверят, что я напился и сплю. Если стража на южных воротах не сменилась. И…
— И?
— И если Бог не против. Поняла?
— Поняла.
Один из варягов впереди поднял руку.
— Княже, тропа влево уходит.
— Нет. Это старая. Нам прямо. Там, где ель сломана.
— Ага… вижу, — кивнул варяг.
— И не шумите!
Колонна осторожно тронулась вперёд, лошади неохотно ступали в промёрзшую воду, каждый шаг отдавался глухим всплеском. Люди двигались медленно, будто не могли разогнать напряжение, оставшееся после хруста в лесу.
Темнота вокруг уже не казалась абсолютно чёрной — где-то между стволами проступали тусклые просветы, как если бы сама ночь вдруг начала сдавать позиции. Воздух стал чуть светлее, но не теплее; над верхушками сосен появлялась полоска пепельного света.
Рассвет подбирался неожиданно быстро, серым и недоверчивым, размывал очертания деревьев и тени под копытами. Всё вокруг теряло резкость — тропа, лошади, сами люди, словно лес медлил отпускать их, даже когда день уже начинал свое глухое наступление.
