— Нам надо спрятаться, пока свет не упал на дорогу. Лес нас прикроет.
— А если нас ищут?
— Ищут. Уже ищут.
— Ты уверен?
— Да. Когда я выводил последнего коня — один из стражников шевельнулся. Я видел.
Кира выдохнула.
— Почему ты мне не сказал?
— А что бы это изменило? Ты бы начала дышать громче.
— Я дышу нормально.
— Сейчас — да. Тогда — нет.
Кира нарочно сбавила шаг, чуть замедлила коня — будто хотела раствориться среди мокрых веток, спрятаться в тени от усталых взглядов впереди. Её губы побелели, лицо стало сосредоточенным, она глядела вниз, на поводья, только чтобы не встретиться глазами ни с кем.
Позади остался отрывистый хруст и ночная вязкая темнота; теперь же лес начал заметно редеть. Стволы становились всё реже, ветви не так цеплялись за плащи, и даже сырой мох под копытами казался светлее. Между деревьями прорезался бледный, тревожный свет — не настоящий день, а какая-то полумёртвая заря, стелющаяся по холодной земле.
Холод не отступал, наоборот — пробирал сильнее, словно свет не грел, а наоборот, вытягивал тепло из костей. Кира прижала Братислава крепче, мальчик еле слышно сопел у неё на плече, его дыхание стало чуть заметнее на морозном воздухе.
Владимир впереди резко поднял руку, не оборачиваясь — и движение прокатилось по колонне, будто щелчок кнута. Лошади послушно замедлились, кто-то тихо кашлянул, но все мгновенно замолкли, глядя вперёд.
— Остановка.
Все замерли.
— Здесь тропа уходит в болото. Срежем справа. Но тихо. Там кочки плавают. Если кто-то свалится — орать не смейте, вытаскиваем молча.
— Поняли, княже.
Кира надеялась, что её голос не дрогнет.
— Я смогу… я справлюсь?
Владимир посмотрел на неё дольше, чем нужно.
— Ты справишься. Потому что у тебя нет выбора.
Кира коротко кивнула, даже не пытаясь подобрать слова — движения становились механическими, как у куклы. Пальцы дрожали, но она крепче сжала поводья, почти до боли.
Отряд двинулся дальше, ещё осторожнее, шаг за шагом, будто каждый боялся сделать лишний звук. Лошади ступали неохотно, прядали ушами, старались обойти самые глубокие лужи, но тропа вновь стала тяжёлой — под ногами то и дело захлюпывала глина.
Конь Киры дважды оступился на скользком спуске, мотнул головой, громко всхрапнул. В третий раз переднее копыто внезапно провалилось так глубоко, что животное едва не рухнуло — слякоть засосала ногу почти до груди, грязь булькнула.
Кира резко перехватила поводья, всей тяжестью тела потянула коня на себя, почувствовала, как под пальцами натянулась мокрая кожа ремней. Братислав за её спиной резко вскрикнул, тонко, испуганно, его маленькие руки вцепились в её плащ. Она тут же прижала его крепче, пытаясь успокоить.
— Тихо!
— Я держу его!
— Не кричи!
— Я не… я просто… — начала она, её голос дрожал.
— Держи крепче. Это болото. Оно живое.
Кира стиснула зубы так сильно, что в висках запульсировала боль, и глядела перед собой, ни на что не отвлекаясь, лишь бы не поддаться панике. Сердце било тяжело, почти оглушающе, но она держала Братислава крепко, не позволяя себе ни одной лишней слабости.
Отряд медленно, осторожно, по одному прошёл через вязкую топь, лошади шлёпали копытами, иногда всхрапывали от натуги, кто-то едва слышно выругался, когда слякоть засосала сапог. Никто не говорил, даже взглядов почти не бросали друг на друга — все были заняты только этим бесконечно долгим переходом.
Когда опасное место осталось позади, лес снова сомкнулся вокруг — темнее, плотнее, почти как в начале пути. Чёрные стволы стояли ближе, густые ветви сплетались над головой, пахло сырой корой и старой хвоей. Тропа стала чуть суше, но всё равно норовила увезти в сторону.
Только здесь, в этой мрачной тени, Владимир позволил себе выдохнуть чуть спокойнее — его плечи, доселе напряжённые, едва заметно расслабились. Он обернулся, быстро оглядел отряд, взгляд задержался на Кире и Братиславе, но ничего не сказал.
— Всё. Теперь нас точно не видно. Можем ехать быстрее.
Кира подняла взгляд на него.
— Мы… уже ушли?
— Да.
Он перевёл дыхание, впервые за ночь — ровно.
— Город нас не догонит. Мы исчезли.
Кира прижала Братислава к себе так, будто могла заслонить его не только от ветра и холода, но и от всей этой сырой, чужой тьмы. Щекой коснулась его волос, услышала, как он сопит — чуть громче, чем раньше, но уже спокойнее, будто снова провалился в сон. Её руки дрожали, но она не отпускала сына ни на миг.
Варяг, ехавший рядом, скользнул взглядом по их паре, губы его дёрнулись в короткой усмешке. Улыбка вышла резкой, почти грубой, будто он хотел что-то сказать, но передумал и просто покачал головой. Его плечи были напряжены, борода сбилась в ком, на бронзе потемнели капли дождя, но в глазах сверкнуло что-то живое — словно упрёк и сочувствие сплелись в один миг.
— Княже… вот честно… я думал, нас порубят ещё у ворот.
— Я тоже думал. Но нам повезло.
— А дальше?
Владимир на мгновение замолчал.
— Дальше… будем жить. Как получится, — ответил он, его голос был тихим, но твёрдым.
Кира не удержалась.
— Это и есть наше изгнание?
— Да. Изгнание. В своей земле.
Кира кивнула в ответ на эту усмешку — коротко, почти незаметно, хотя варяг даже не смотрел в её сторону. Плечи её всё ещё были напряжены, но внутри что-то сдвинулось, словно стало легче дышать под этим влажным, тяжёлым плащом.
Бледный рассвет наконец прорезал тьму — не резким светом, а разлитой, тягучей серостью. Лес изменился, стал менее враждебным: стволы казались теперь тоньше, расстояния между деревьями шире, вся тьма растекалась и уступала место утреннему холодному воздуху.
Они ехали дальше, не ускоряясь, шаг за шагом, будто растворяясь в этом почти прозрачном свете. Лошади двигались ровно, дыхание было слышно над сырыми кронами — как будто всё вокруг стало легче, но тишина всё равно оставалась прежней, вязкой, пропитанной холодом.
За их спинами город уже начинал просыпаться: где-то далеко, в той стороне, откуда они пришли, раздавались глухие отголоски жизни, тяжёлые удары железа, далёкий звон.
Глава 60. Варяжский берег
Грязь чавкала под копытами так, будто под ними ломалось что-то зыбкое, живое, сопротивляющееся до последнего. Лошади шли тяжело, будто каждый шаг тянул за собой цепь, — ноздри у всех в отряде были забиты холодной влагой, а плащи пропитались сыростью и тянули вниз, ледяные, как свинец. Кира держалась за луку седла одной рукой, другой прижимала к себе Братислава. Он грел бок, как маленькая печка, но это жалкое тепло отдавалось резкой болью в её плече и пояснице; казалось, тело ныло единым сплошным узлом.
Варяг впереди выругался — грубо, с надрывом, — когда его конь оступился и почти по колено ушёл в вязкий чёрный торф. Грязь чмокнула, обхватив ноги животного, и варяг судорожно натянул поводья.
— Да чтоб тебя… вытаскивай, скотина… — голос у него дрогнул, будто он говорил не коню, а трясущемуся внутри себя страху.
Владимир сразу повернулся; движение было резким — плечи дрогнули под мокрым плащом.
— Не дёргай! Руку сломаешь. Подводи под брюхо, — сказал он твёрдо, будто отдавал приказ не человеку, а самой трясине.
— Я подводил уже! — варяг процедил злым шёпотом, оглядываясь, — тут дна нет!
— Есть, — отрезал Владимир. — Просто дальше. Левее бери. На кочку, — голос его прозвучал так, словно он видел эту кочку сквозь грязь и туман.
Кира попыталась направить своего коня чуть правее, где земля казалась суше и порельефнее. Она наклонилась, повод чуть натянулся — и конь, будто почувствовав эту слабую надежду, фыркнул резко, тревожно, ударил воздух копытом и тут же увяз глубже, рванув седло вниз вместе с ней.
Её дыхание сбилось; Братислав коротко пискнул, ткнувшись лбом ей в ключицу.
«Только бы не свалиться».
— Владимир… — она выдохнула в холодный влажный воздух, голос сорвался и исчез в сыром тумане. — Он не идёт. Я не могу…
