— Живы. Княже, может, остановка? Хотя бы… не знаю… глоток воды? — голос у него был хриплый, чуть сбивчивый, и рука невольно потянулась к фляге на поясе.
— Нет, — Владимир остановил движение одним словом, коротко, будто отрезал верёвку. — До большой просеки дойдём — там.
Второй варяг, с лицом обветренным и скуластым, буркнул, не глядя на князя.
— Да сколько до неё?
— Полверсты, — ответил Владимир, не оборачиваясь, только подбородок его чуть приподнялся.
— Ты уже говорил "полверсты" три раза, — проворчал варяг, шаркая сапогом по сырой хвое.
— И что? — голос князя стал глухим, каменным. — Мы идём. Вам слова мало?
— Да нет, княже… просто устали, — ответил варяг, понизив голос и будто втянув голову в плечи.
Кира провела языком по пересохшим губам — во рту стоял терпкий привкус сосновой хвои и дыма:
— Мы все устали.
— Но идём, — подхватил Владимир, глядя только вперёд. — Значит, живы.
Она медленно подняла глаза — впереди тянулась узкая тропа, по бокам теснились темные стволы сосен, а воздух был густой, мокрый, пахнущий прелью и сыростью.
«Новгород — позади. И навсегда».
Тропа внезапно снова опустилась вниз, под ноги легло вязкое болото — вода чавкала под сапогами, каждый шаг отдавался тяжёлым эхом в тишине.
Ни один из них не произнёс ни слова, только хлюпанье грязи и мерный скрип ремней слышались в сыром воздухе.
Земля в яме казалась враждебной — сухая, застывшая, будто впитала всю зиму. Огонёк трещал так, что только внимательный мог уловить звук: варяг ворчал долго, будто сам собой спорил, что огонь этот — пустая затея, но всё равно зажёг щепку. Дым не хотел идти вверх, стелился по дну, вонзался в ноздри, заставлял щуриться.
Кира сидела, обхватив колени, натянув плащ до подбородка, чтобы хоть как-то прикрыть сына. Братислав, крошечный, лёгкий, будто только вчера родился, спал у неё на груди, укутанный, словно в кокон. В плечах будто кто-то забил кол, боль жгла, не давала сделать вдох, и каждый раз, когда она двигалась, скулы невольно сводило. Владимир опустился рядом, тяжело — как камень, который вот-вот прорвёт землю. Вдохнул с хрипотцой, плечи поднял, будто не хватало воздуха.
— Дай сюда, — протянул руку, взглядом указал на ребёнка.
— Не надо, — Кира прижала сына крепче, почувствовала, как у неё задрожали пальцы. — Он только-только заснул.
— Я не уроню, Кира, — голос его звучал тише, чем обычно, неуверенно.
— Я знаю. Но… пусть так, — отрезала Кира, не отводя взгляда.
Владимир выдохнул тяжело, будто выталкивал изнутри то, что застряло между рёбрами.
— Ты сама падаешь, — проронил он, голос стал глухим. — Лицо у тебя… как у мертвеца.
— Отлично. Спасибо, — губы Кира искривились.
— Я не это имел в виду, — пробормотал он, глядя на огонь.
— Ну да. Конечно, — фыркнула она. — Ты вообще редко то имеешь в виду, что слышится.
Он замолчал, подбородок опустил, затем сел ближе к огню, протянул к нему ладони — те тряслись, как у старика, который не ел неделю. Пламя не грело, только обжигало дымом глаза.
— Воду пей, — спустя минуту выдавил он. — Ты не пила… когда там… с утра.
— У меня руки не держат бурдюк, — Кира чуть повернула голову, но не смотрела на него. — И хватит меня учить. Я не ребёнок.
— Я тоже не учу, — он сжал пальцы в кулак, побелели костяшки. — Я… пытаюсь…
— Что? — голос Киры был твёрд, как высохшая трава. — Пытаешься что?
— Чтобы ты не умерла раньше меня, — Владимир уставился в пламя, будто увидел там что-то своё.
Она коротко хмыкнула, этот звук скорее был эхом, чем смехом, будто запнулся о горло и угас в тени ямы.
— Умрём мы вместе, не переживай, — Кира произнесла это так обыденно, будто речь шла о простом деле, а не о жизни.
Владимир резко вскинул голову, взгляд его стал тяжёлым, острым, будто он надеялся остановить её слова одной лишь силой взгляда.
— Не говори так, — голос его звучал хрипло.
Кира медленно подняла бровь, прищурилась, под пальцами ощутила жёсткую ткань плаща. Сырая тьма вокруг только плотнее прижалась к ним.
— А как? — она смотрела на него прямо. — Мы двое суток едем по болотам. У нас еды почти нет. Дым костра надо прятать. Люди еле стоят. Лошади тоже. Ты сам упал бы, если бы не держал повод крепче, — в её голосе дрожал злой, уставший смех.
— Я держусь, — Владимир отвёл взгляд, но подбородок дрожал.
— Да вижу, — Кира чуть усмехнулась, коротко, почти зло.
Он провёл рукой по лицу — на ладони осталась сажа, и по щеке размазалось тёмное пятно. Дым пробрался под кожу, пропитав всё, даже дыхание.
— Если догонят… — его голос упал до шёпота, в воздухе повисла тревога.
— Не начинай, — она резко перебила, глаза стали тёмнее.
— Я должен сказать, — губы у него побелели, он выдавливал слова сквозь напряжение.
— Хорошо. Говори. Быстрее, — Кира сжала плащ на груди, как щит.
Он кивнул, взгляд его стал мутным, будто свет в нём погас.
— Если догонят — я останусь. Чтобы выиграть вам время, — в этот момент лицо его стало жёстким, неподвижным.
Кира заморгала быстро, несколько раз подряд, будто в голову пришла чужая, невозможная мысль.
— Ты останешься? Один?
— Да, — коротко бросил он.
— Против кого? Если они пришлют двадцать человек? Тридцать?
— Против кого придётся, — слова были такими же тяжёлыми, как камни в грязи.
— Владимир, ты… — она судорожно выдохнула, пальцы сжались в кулак, — ты с ума сошёл.
— Нет. Просто это лучшее, что можно сделать. Если я уйду вместе с вами — не уйдём далеко. Если задержу — вы успеете в лес глубже, — он говорил тихо, почти чужим себе голосом.
— А дальше что? Мы там жить будем? Как… кто? — в голосе Киры сквозила отчаяние.
— Как получится, — он поднял плечи, будто хотел оттолкнуть от себя её страх.
— Ты… ты серьёзно? — Кира смотрела, как на незнакомца. — Ты хочешь… умереть вот так, в болоте, как собака?
Владимир сжал кулаки, так что побелели суставы.
— Если выбора нет — да, — в глазах мелькнуло что-то упрямое.
— Нет, — твёрдо оборвала она, не дрогнув. — Ничего такого не будет. Даже не думай, — голос её стал острым, как клинок.
— Кира, это не обсуждается, — он упрямо качнул головой.
— Обсуждается. Очень даже. Я не поеду дальше без тебя. Умрём — вместе, — она не опустила взгляда, в этой тьме каждый её жест был упрямым, непоколебимым.
Он почти прорычал, будто слова рвались сквозь зубы:
— Замолчи.
— Не замолчу, — Кира резко подняла голову, глаза блеснули в тусклом огне. — Ты сам сказал, что я держусь. Так вот: держусь я не ради святой Руси, не ради короны и не ради этих твоих варягов. Я держусь, потому что ты жив. Если ты решишь умереть — я останусь здесь. Прямо в этой яме, — в голосе было столько упрямства, что воздух будто сгустился.
— Ты не сделаешь так, — сказал он сдавленно, будто через силу.
— Посмотри на меня, — Кира чуть подалась вперёд. — Сделаю. Я не хочу жить без тебя. Это понятно? Или повторить?
Он сглотнул дважды, горло дернулось, как у человека, который долго молчал. Рука поднялась, но замерла на полпути — будто касание могло разрушить то, что между ними ещё держалось.
— Ты… — слова вырвались почти шёпотом. — Ты не понимаешь… — добавил он тихо, но неуверенно.
— Понимаю, — перебила Кира, наклоняясь ближе. — Более чем. Ты всё время делаешь вид, что можно разорвать себя на части и всё равно быть целым. Но нельзя. Если ты останешься — я останусь тоже. Мы двойняшки теперь, что ли, связаны этой войной, — губы дрогнули, но голос не сорвался.
— Кира… — он едва произнёс её имя, как будто оно жгло.
— Да? — она подняла глаза, взгляд был прямым, почти вызывающим.
— Ты говоришь глупости, — он выдохнул с досадой, опуская голову.
— А ты — страшные вещи, — ответила она быстро, и в этом прозвучала не злость, а боль.
Он закрыл глаза, будто хотел уйти внутрь себя, спрятаться от её слов. Тени от огня дрожали по лицу, делая его усталым, чужим.
