— Убийцы? Ты будешь здесь в полной безопасности, мои люди не зря едят свой хлеб. Или яд? — нахмурился он. Специалист, уникальный, штучный специалист. Так быстро продумывать варианты не каждому под силу. Особенно тем, кто не готовился несколько дней подряд. По методичкам генерала-лейтенанта и её сказочной банды-команды.
— И снова я ничего нового не скажу Вам. И так много сказал, тяжкого, горького, противного, мучительно болезненного, — скорбно склонил голову я. — Но утра, Солнца, что встанет над Петроградом семнадцатого декабря, мне не видать. Я клянусь честью в том, что дождусь Вас или Ваших людей. В этом самом кабинете. В этом можете быть твёрдо уверены.
— В твоих словах, солдат, много невероятного, — с непонятной интонацией проговорил генерал-майор, — но проверить их — мой долг, моя профессия и моя обязанность.
А я едва не дёрнулся, когда памяти, все четыре, «подсветили» то, он еле заметно выделил тоном. Солдаты офицерской честью не клянутся. Директор пиар-агентства едва не выпал из образа. Хотя, для этого волчины наверняка хватило бы и полунамёка, не то, что такого жирного промаха.
— Ваша профессия почётна и нужна Отечеству, Ваше превосходительство. Георгий Победоносец велел сказать и об этом. Увлекаться поиском врагов внутренних, ожидая бед от них, похвально. Но снижать бдительность по отношению ко врагам внешним, извечным, от веку зарившимся на нашу землю, недопустимо! И я верю в то, что успех, Ваш и Вашего ведомства, который всенепременнейше по заслугам оценит Государь, поможет в этом. Не ослабляя одного фронта, укрепить другой. Не бросая щита, навострить меч на врага, и не потерять меча, укрываясь за щитом, — гораздо медленнее ответил я. Наблюдая за тем, как пропадает суровая складка меж бровей Николая Степановича.
В это время рубанул по нервам яростной трелью телефон.
— Я! Аннушка, ну что, сладилось⁈ — закричал в медный раструб Распутин. — Добро! Добро, голубушка, добро, ангел мой! Немедля, вот сейчас же, сию минуту выезжаем! Упреди там, кто на ворота́х стоит!
Мы смотрели на него с нетерпением, причём у генерала-майора военной контрразведки оно читалось, наверное, сильнее, чем на бледном худом лице солдата-семёновца.
— Сладила! Государь примет нас! Николай Степаныч, надо извозчика, срочно! — глаза старца полыхали, он едва не приплясывал на месте.
— Нас ждёт автомобиль внизу. Фаддей, мы едем. Дождитесь нас, — надавил Батюшин голосом.
— Я дал слово… — едва не вырвалось «офицера», — и я дождусь. Отец Григорий, подай листочек, что поутру тебе дал я.
Распутин пошарил за пазухой, вытянул груду каких-то мятых бумажек, два леденца и какие-то смотанные нитки, но нашёл в этом ворохе нужную и передал мне только что не с поклоном.
— Ваше превосходительство, вот список тех, кто сейчас, в это самое время, готовит убийство отца Григория. Да, здесь тоже не обошлось без великих князей. И — да, Димитрия Павловича тоже сбили с истинного пути не русские люди. Видите, там в конце списка двое? Освальд Рейнер и Джон Скейл? Наверняка, Вашим людям они знакомы.
Батюшин вскинул глаза от мятого обрывка бумаги. И во взгляде его впервые промелькнуло что-то, от профессиональной готовности и собранности далёкое.
— Враг ближе, чем Вы думаете, Николай Степанович. И куда ближе, чем полагает Государь. Но нынче не то время, чтоб спрашивать совета у убогих, прости, отец Григорий. Слушать голос народа русского, звучащий от тебя — это, безусловно, великое достижение императорской семьи. Но, сами видите, господа, этого совершенно недостаточно. Нужно слушать верных офицеров, дававших присягу царю и Отечеству. Слушать и делать то, что они говорят. Жалость ко врагам, смирение и христолюбие уже привели Россию на самый порог гибели. Пусть, как война кончится, как мразь эту всю изведут, подумают о том, чтобы задумки Петра Аркадьевича Столыпина, царствие ему небесное, продолжить. Иногда полезно будет послушать народ не из одних уст. Прости ещё раз, Григорий Ефимыч. Но вишь как тяжко тебе одному-то за всю Русь перед Папой и Мамой ответ держать?
Распутин таращился на меня, явно прилагая заметные усилия, чтоб не перекреститься. Или меня не осенить знамением. Для проверки.
Паузу прервал генерал, шагнув к вешалке. Набросив шубу, он открыл дверь и гаркнул в неё:
— Хрусталёв! Машину!
Я не сел только потому, что и так сидел.
— Григорий Ефимович, ступайте, я догоню. Оденьтесь! — кричал он, словно подгоняя старца, что и так едва не вылетел за дверь, в чём был. Но успел подхватить с дивана поддёвку.
Николай Степанович осторожно, но как-то неприметно смахнул все распутинские бумажки, так и валявшиеся на столе. Отдельно бережно прибрал в папку, появившуюся как по волшебству из-под шубы, исписанные мною листы.
— Дождись, Фаддей, — в очередной раз повторил он. И шагнул ко мне, поднявшемуся со стула.
Генерал-майор военной контрразведки Российской империи крепко обнял ефрейтора Семёновского полку. И прошептал на ухо, хотя ни в кабинете, ни в дверях не было никого:
— Моё почтение, шатбс-ротмистр. Великолепная партия! Константину Ивановичу мой поклон.
И вышел. И дверь за ним явно притворили другие руки, не его. А я, Миха Петля, Михаил Петрович Петелин, стоял возле стола в кабинете ресторана «Вилла Родэ». В одна тысяча девятьсот шестнадцатом году. Снежной и морозной зимой. И думал о том, где мог ошибиться. Где можно было сказать или написать лучше. И вновь и вновь соглашался сам с собой. Нигде.
Я сидел за столом, на котором на скатерти, на богатом красном бархате, не было видно капель крови. Но я точно знал, что они там были. Потому, что кровь была моя и прадедова, и потому, что я будто запах её чуял, как тогда, в родительском подъезде, когда принял свиную за человечью. Перестраховка и паранойя наверняка многим вредили. Но я никогда не бывал в числе тех многих. Зато попал в число других.
Фирменная петелинская душность, будто волю почуявшая без давления военной контрразведки и фольклорных персонажей, развернулась во всю ширь. Я трижды почти дословно «прогнал» всю беседу перед глазами и не нашёл, чего можно было бы улучшить. Подумал — и налил себе в распутинский стакан. Чего бы и не хлебнуть мадерцы, как старец любил, раз дело всё равно уже сделано? И до результатов того дела мне в любом случае не дожить. Нельзя дожить. Вспомнились старые истории о том, что вены нужно резать вдоль, а не поперёк, как это всегда делали в кино и книгах. Я сидел за бархатной скатертью «Виллы Роде», и отстранённо думал о том, что о случившемся можно было бы снять отличный фильм.
Слова генерал-майора военной контрразведки говорили о том, что он знал гораздо больше, чем показывал. Память прадеда рассказала, что Константин Иванович — это начальник Петроградского охранного отделения, генерал-майор Глобачёв. Но остальные памяти показывали, что ведомства со схожими целями в этом времени не ладили. И это было нелогично, печально и зря. Но фраза Батюшина и тон, которым она была произнесена, оставляли определённые надежды. Даже понимая то, что он узнал меня. С другой стороны — откуда бы нам потом, через сто лет, знать о том, как работали эти ведомства? Я вообще в другой реальности!
Эта мысль как-то успокоила. С полным стаканом я встал из-за стола и подошёл к окну.
Над Морской мёл снег. Катили по нему редкие автомобили, сновали туда-сюда частые извозчики. Людей было немного — кому охота в такой снегопад месить ногами грязную кашу на тротуарах? Белую с чёрным. Пока без красного.
Я отошёл от окна. Приметив по меньшей мере пятерых на улице. Двое из них стояли на виду и на меня, стоявшего довольно далеко от стёкол, смотрели прямо, едва ли не напоказ. Трое смотрели за окнами и входом гораздо профессиональнее — прадедова память помогла, без неё и не заметил бы. Отошёл тогда, когда с обеих сторон, истошно голося клаксонами, подъехали два грузовика, из которых посыпались солдаты, оцепляя квартал.
