— Григорий. Если ты ошибся, если это ложь… Я не прощу. Народ русский не простит ни тебе, ни мне.
— Не ошибся, Батюшка, — старец поклонился. — Ангел не лжёт. Господни слова верные!
Генерал Алексеев приехал в половине двенадцатого. Сонного, раздражённого срочным вызовом и долгой дорогой, его провели в кабинет царя, едва дав привести себя в порядок. То, что каждый шаг сопровождали двое лейб-гвардейцев с непроницаемыми лицами, тревожило Михаила Васильевича. Но он старался не подавать виду, зная, что Государь человек мягкий и отходчивый. И всё, что могли ему донести, можно будет объяснить. Пусть и ложью, но ложью во спасение.
Николай сидел за столом. Рядом стоял генерал-майор Батюшин, и его пристальный взгляд как ножом полоснул Алексеева. У двери стояли четверо офицеров лейб-гвардии с обнажёнными палашами, ещё четверо находились по углам гостиной. Со взведёнными револьверами в опущенных руках.
— Ваше Величество, доброй ночи! — Алексеев поклонился. — Вы вызывали?
— Генерал, — Николай говорил тихо, но голос его как-то непривычно звенел. — У меня к вам вопросы. Вы состоите в переписке со шведским промышленником Вальденбергом?
— Я… да, Ваше Величество. По вопросам поставок… — начальник штаба Ставки побледнел.
— Лжёте, — царь встал. — Офицерами военной контрразведки был проведён обыск Вашего кабинета в Могилёве. Обнаружена шифрованная переписку. Ключ к шифру — в вашей записной книжке, в том самом саквояже, надо полагать, с каким Вы прибыли во дворец.
Генерал, казалось, едва не осел на паркет, вытаращившись на Государя, хоть обычно всегда хранил эдакий мудрый прищур.
— Переписка была расшифрована и без ключа, пока Вы добирались, Михаил Васильевич. Вы передавали немцам сведения о планах наступления. О расположении войск, об их снабжении и о резервах.
— Это… это ложь! Ваше Величество, это гнусная клевета! — вскричал Алексеев
— Вот эти письма, — Батюшин положил на стол папку. — Вот их расшифровки. Эксперты ехали на одном поезде с Вами, Ваше высокопревосходительство. Они подтвердили, что в каждом из писем — Ваша рука, ничья более.
Начальник штаба неловко сделал два шага назад, спиной к двери, глядя то на Николая, то на бумаги, что одну за другой вынимал и выкладывал контрразведчик. Но снова поднимал глаза на Государя, которого впервые видел таким. Пожалуй, даже слово «взбешённый» было слишком мягким и недостаточно характеризовало ту ярость, которой на лице Николая Второго не отмечал до сих пор никто и никогда.
— Ваше Величество… я… я могу объяснить… — лепетал он.
— Не утруждайте себя, — император достал из ящика стола револьвер, бельгийский «Браунинг», подарок отца. — Вы предатель и изменник. По законам военного времени приговорены к расстрелу без суда.
— Ваше Величество! — Алексеев упал на колени. — Пощадите! Я… я не хотел… меня заставили… шантажировали…
— Молчать, — голос Николая Кровавого будто парализовал старого генерала.
Самодержец Всея Руси поднял револьвер. Рука его не дрожала, хотя целился он довольно долго. Потом выстрелил. Сделал три шага от стола и выстрелил ещё дважды.
Офицеры вдоль стен и у дверей застыли. Батюшин побледнел, хотя и так румянцем во всю щёку не мог похвастать.
Царь вернулся к столу и положил револьвер на бумаги, стягивая перчатки.
— Убрать. И привести следующего.
Следующим был князь Андронников, один из указанных в том самом первом списке, адресованном изначально Распутину. Самого́ святого старца в зале не было, он был отправлен Государем молиться с императрицей и детьми, успокаивать их, делать то, в чём от него было больше толку. Валяться и завывать на ковре в эту ночь и без него должно было найтись, кому.
По докладным обоих ведомств, что включились в работу на диво оперативно и «сыгранно», князь был интриганом, мошенником, масоном, и агентом влияния. В зал его привели под конвоем.
— Ваше Величество, — он пытался улыбаться. — Какой пассаж, какое трагическое недоразумение…
— Никакого недоразумения, — Николай удивил его, выйдя из-за стола. А потом — значительно сильнее, когда взял из руки лейб-гвардейца палаш, церемониальный, конечно же, но вполне острый. — Вы член ложи «Великий Восток Франции». Вы передавали французам сведения о настроениях в правительстве и при дворе и участвовали в заговоре против меня.
— Это… это абсурд! — с трудом произнёс он.
— Вот протоколы заседаний ложи, — Батюшин положил на стол следующую папку. — Вот ваша подпись. Вот план переворота и расписки о получении золота от французов. Вы же не станете отрицать, что это ваш почерк?
Андронников попятился. Упал.
— Пощадите… я… я всё расскажу… Я вам всех назову!
Николай занёс палаш, и лицо его в этот самый миг вполне отражало то самое прозвище, каким наградила императора молва после той трагедии на Ходынском поле, когда одни русские люди раздавили насмерть больше тысячи других русских людей в надежде получить бесплатно эмалированную кружку с гербом и угощением в честь восшествия на престол нового царя-батюшки. И за приказ расстрелять демонстрацию в 1905 году, которую провокаторы и газетчики, надрываясь наперебой, называли мирной и безоружной. «Кровавый» император не отдавал того приказа открывать огонь. И в том, что организаторы народных гуляний не предусмотрели давки, его личной вины тоже не было. Так он считал и сам себя уверял до сегодняшней ночи, пока нёс царский венец, державу и скипетр нехотя, через силу. Не вникая в детали, допуская то, что в них влезали другие люди, более инициативные. Вот только инициативой тех, других, чаще всего наделяли платно немцы, французы и англичане. А крест, как он жаловался императрице, был его личный, наследный, по праву рождения. Нести крест через силу, нехотя, означало предать Христа и веру в Него. И за это расплатой вполне могло быть то, о чём говорилось в жутких бумагах неведомого ангела. Исписанных чёрной, будто порченой, кровью.
Самодержец только теперь понял, что вина его была во всём том, в чём обвиняли его русские и заграничные газеты. И в том, что обвинять Государя величайшей империи мира он позволил им сам. И от этого злые слёзы показались в его глазах, но Андронников их не увидел. Царь ударил. Раз. Второй. Третий.
Кровь брызнула на стены, на портреты императоров и царей. Попало немного и на королеву в алом платье. На нём заметно было меньше всего.
Батюшин неразличимо кивнул, отметив, что князь рухнул мёртвым с первого удара. И никто, кроме него и гвардейцев, не знал, что тот первый удар был нанесён за половину мгновения до того, как завершил замах тяжёлый палаш в руке императора. Незаметным, не самым, возможно, офицерским, но вполне результативным был укол под левую лопатку ножом от стоявшего позади воина личной охраны Государя.
Лейб-медик Боткин стоял в углу бледный, утирая лоб большим белым платком.
— Ваше Величество… Вы… Вы не в себе… Это не Вы…
Николай обернулся. Лицо его было удивительно спокойным, а глаза — холодными. Из привычного образа сдержанного и просвещённого монарха чуть выбивались капли чужой крови на лице и мундире, и окровавленный палаш в руке.
— Я в себе, дорогой доктор. Просто во мне проснулся другой человек. Тот, кем я должен был быть всегда. Царь. Самодержец Всея Руси.
Он вытер палаш о мундир Андронникова и вернул владельцу.
— Николай Степанович, — привычно ровным голосом произнёс Государь. — Продолжайте операцию и аресты. У Вас и генерала Глобачева полная свобода действий. К завтраку я хочу видеть сводный доклад.
— Слушаюсь, Ваше Величество.
Царь вышел из кабинета. В коридоре его ждала Александра Фёдоровна, за её спиной — дочери, далее — сын на руках у продолжавшего уже беззвучно плакать Распутина. И кольцо гвардейцев, на императора, кажется, и не взглянувших. Но чутко смотревших по сторонам. Императрица увидела кровь на руках мужа.
